Шепсель

Irena Boleslavsky

Ашдод. 1991 год. В один из мрачных предсумеречных вечеров накануне очередной бомбежки дверь нашей пустой холодной квартиры в беднейшем районе Гимел города Ашдода со скрипом открылась. На пороге стояли вопросительными знаками двое верующих харедим. На простом иврите они спросили, проживает ли здесь госпожа Ирина Сандлер.

Удивившись собственной популярности в среде глубоковерующих консервативных евреев, которых я с опаской обходила на улице, наслушавшись гадостей, незаслуженно распространяемых несведущими олимами, я предложила гостям зайти. Потупив глаза, более молодой пейсатый «вопросительный знак» перешел на английский. Поинтересовался, как зовут моего деда со стороны отца.

— Шепсель, — испугавшись, призналась я.

— Слава Б-гу, слава Б-гу! — харедим спустились вниз по лестнице и практически внесли в мою квартиру улыбающегося мне моего ташкентского деда, отца моего отца.

— Иринушка, внученька… — дед плакал, благодаря на идише своих проводников, смущенно удалившихся при виде нашей встречи.

— Дед, как ты сюда попал? — недоумевала я.

— С Божьей помощью, — причитал дед. — Я приехал из Иерусалима.

— Как?

— Автобусом.

— А как ты меня нашел?

— Люди добрые помогли.

— Эти, что привели тебя?

— И эти тоже. Ну-ка покажи мне правнучку мою...

Дед достал из внутреннего кармана пиджака антикварный футляр, из него — фокальные темные очки.

— Не вижу совсем последнее время, — смущенно улыбался он. Я достала из коляски, служившей по бедности одновременно и кроваткой, мое сокровище. — Ишь ты, красавица-то какая... Не хуже Даника. Да уж. Хорошо у вас с мужем получается... Послушай меня, любонька. Ты должна каждый год рожать таких замечательных детей. Грех семя-то разбрасывать...

— Дед, да ладно, что ты говоришь такое...

— Я знаю, что говорю. Вот начнет ходить дочка — сразу и беременей. В хорошей еврейской семье всегда очередной ребенок должен за руку матери держаться. Вот тогда всё в семье и хорошо будет. А Даник где?

— Я его в магазин послала. Скоро придет.

— На-ка вот тебе... На складе в Иерусалиме дали... Четыре огромных пакета с детской одеждой, игрушками и постельным бельем. И как он всё это дотащил?

Дед был человеком уникальным. До момента появления у меня в Ашдоде я видела его несколько раз в Ташкенте — проездом в другие города, и у нас во Фрунзе, во время его редких посещений семьи своего старшего сына — моего отца. Однако удивительные легенды про деда, рассказываемые моим отцом, сформировали у меня мнение о нем как о человеке уникальном, жизнеспособностью и мудростью своей олицетворяющем национальную гордость европейского еврейства.

Дед родился в еврейском местечке Берездов на границе Польши и Украины в 1904 году в семье верующего сапожника Мотеля Сандлера, сама фамилия которого в переводе с иврита означает «сапожник». Семья вела классическую местечковую жизнь. Его отец, мой неувиденный прадед, отличался недюжинным здоровьем и в субботу развлекался победами в соревновании по разбиванию грецких орехов лбом. Это, однако, не мешало ему правильно воспитывать многочисленное семейство (12 детей, старшим из которых был мой дед).

Дед рано начал самостоятельную жизнь, сбежав в Киев за лучшим будущим. Он, простой сапожник, передрался за мою красавицу-бабку — дочь киевского раввина — со всеми видными женихами на Подоле, женился на семнадцатилетней Еве и увез ее в 1935 году в Берездов. Там в антисанитарных условиях она родила ему семимесячного первенца, которому на восьмой день было сделано обрезание и дано имя Лейбл. Укутав в вату недоношенного младенца, молодой Шепсель посадил на телегу жену, не прижившуюся в доме местечкового сапожника, и в январе, в трескучий мороз, увез ее в Киев к родным, поставив тех перед фактом своего неравного брака.

Немудрено, что чопорная мишпуха киевского раввина недолюбливала деда. Все его дети от Евы пострадали во время войны, потерявшись в хаосе бегства от нацистов. И если бы не упорство деда в их поиске, возможно, я бы так и не узнала ничего о своем уникальном дедушке с идишским именем Шепсель (ивритский вариант — Шабтай).

Итак, дед, с удовольствием поедая мой суп, делился впечатлениями об Израиле. Он приехал в Иерусалим через месяц после нас. Его вывез другой его сын — родной брат отца Яков. Все три жены моего дяди казались деду недостойными, и поэтому своенравный старик, привыкший ни от кого не зависеть, в итоге ушел из иерусалимской семьи. Куда? К своей старшей внучке в Ашдод. Находчивый дядя-математик думал, что если не давать деду мой адрес, то он не уедет. Но дед в очередной раз решил проблемы сам и в возрасте 86 лет, не зная иврита, добрался до меня.

Началась наша совместная жизнь, полная удивительных историй. Вместе с ним мы прошли нищету, его болезни и справедливые требования.

— Ты не думай, Иринушка, я не просто так рассказываю тебе свою жизнь. Когда-нибудь ты издашь обо мне книгу и разбогатеешь.

Пророчества деда Шепселя всегда удивляли меня. Еще тридцать лет назад в Ташкенте он показывал мне фото еврейских детей на фоне пальм:

— Это твои двоюродные братья и сестры, дети Марика. Придет время — мы все будем жить в Израиле. И нам там будет хорошо так, как только может быть человеку на своей земле.

Дед в Израиле блаженствовал. Несмотря на бытовые проблемы, он завел огромное количество друзей «на идише». Его невероятное обаяние простого мудрого добряка нашло здесь понимание. Между тем жизнь его была полна трагических событий. Женившись на Еве, он объявил, что рожать она будет каждый год. К июню 1941-го у 23-летней красавицы на руках было уже трое детей. В первый день войны Шепсель был призван на фронт, воевал артиллеристом. У меня хранится его медаль «За отвагу» 1941 года.

В 1941-м при отступлении из Киева дед был ранен разрывной пулей, снесшей ему нижнюю челюсть и повредившей пищевод. Провалявшись год по госпиталям, он добрался до Киева и узнал, что жена, не в силах прокормить детей, отдала их в детдом, откуда их эвакуировали в неизвестном направлении. Молодая мать потеряла с ними связь. Дед навсегда порвал с семьей жены.

Обезумев от горя, он поехал в Берездов. На месте дома было пепелище. Сосед рассказал, что его отец Мотель вернулся из Америки на родину весной 1941 года. В Нью-Йорке Мотель работал сапожником, но хозяин-поляк заставлял его работать в субботу. Не желая нарушать заповедь, Мотель вернулся на Украину: «Там мне не нужно будет нарушать субботу». 25 июня 1941 года Мотель Сандлер, его жена, родители и 10 детей были заживо погребены нацистами в рву на окраине местечка. Уцелел только один брат, уехавший в Аргентину. Дед всю жизнь просил меня найти его: «Он обязательно стал богатым, он же Сандлер, он нам поможет».

Через десять лет после смерти деда мой муж нашел на сайте «Яд ва-Шем» имена всех родственников Шепселя. Регистрацию сделал сам Шабтай (Шепсель) Сандлер в 1990 году — видимо, пришел в музей сразу по прибытии, вписав близких в вечную память.

После войны дед три года искал детей, оббивая пороги организаций. Сначала нашел Якова в детдоме под Киевом, затем дочь, а в 1947 году — моего отца. 12-летний Лев (мой папа) тогда и не подозревал, что он еврей: вместе с другими детдомовцами дразнил «жидов» и воровал еду. Дед нашел его на речке. Папа вспоминал, как увидел быстро плывущего к нему мужчину с исковерканным лицом. Испугался, поплыл прочь, но дед — который в 41-м раненым переплывал Днепр с пулеметом — догнал его, прижал к себе и закричал: «Не бойся, сынок. Я твой отец!»

Дед дал всем детям высшее образование. Единственное, чем он был недоволен — отсутствием у меня братьев и сестер. На второй день жизни в моей пустой ашдодской квартире дед привел себя в порядок, выбрил изуродованное лицо бритвой времен войны и скомандовал: — Любонька, отведи меня в свой банк. Он не был согласен с тем, что сын в Иерусалиме распоряжается его деньгами. Он хотел быть независимым.

В банке «Хапоалим» дед спросил: «Гезухт идиш?» (Кто говорит на идише?). Через полчаса он вышел с пачкой купюр. — Пенсию мою, 700 шекелей, будут платить здесь. Купишь продуктов на шабат. А остальные мне нужно скопить к приезду твоего папы. Бедный мой сын, надо будет ему помочь. Дед узнал у директора банка, что ему как инвалиду войны положены льготы. — Получу деньги — сразу куплю тебе белую машину. Мне нравится, когда еврейская женщина везет своих детей в школу.

Военную пенсию ему дали сразу. Сэкономленные деньги дед потратил на частного доктора для моего отца, когда тот приехал. Позже дед перебрался в Рамат-Ган, поближе к моей работе. Он всегда ждал меня с горой котлет в своей комнате, окна которой выходили на шумную улицу Жаботинского.

А потом он резко сдал. Отказался от операции. 16 декабря 1995 года Шепселя Сандлера хоронили в Ашкелоне. Пришла огромная толпа: ташкентская диаспора, ветераны, израильские родственники и друзья. Мой сын Даник в черной кипе слушал поминальную молитву. Шепсель — единственный из старшего поколения, кто заслужил быть похороненным в Израиле.

Через год на работе я оформляла лизинговую машину. На вопрос о цвете, не раздумывая, ответила: «Белый».