Дела детсадовские

Анна Минина

Тут уже кто-то вскользь упомянул детсадовскую тему... Но тема абсорбции малышей, по-моему, прозвучала недостаточно. И я решила поделиться своими воспоминаниями.

Мы приехали в Израиль в 1992 году с двумя малышами: старшему было без четверти пять, а младшему — три с четвертью. Поскольку мы приехали в июне, учебный год уже заканчивался, и нашим детям не нужно было с места в карьер вливаться в местную систему просвещения. У нас было пара месяцев, чтобы осмотреться…

Поселились мы в мошаве в Эмек-Хефер. Младшего ребенка я записала в садик в соседнем мошаве. Мы сходили туда познакомиться, но в сентябре я решила его в сад не отправлять — оставила дома с бабушкой, чтобы дать время на адаптацию. Тем более что детсадовского опыта у наших детей не было — так сложились обстоятельства. — Как захочешь в садик — скажи, и мы сразу же пойдем, — сказала я сыну.

Ребенок вспомнил про садик где-то в феврале, незадолго до своего четырехлетия. И мы отправились в путь. На нас удивленно посмотрели:

— Уже скоро конец года! Где же вы были раньше?

— Март, апрель, май, июнь… — загибая пальцы, возразила я. — До конца года целых четыре месяца! Куча времени!

Так младший сын начал ходить в сад. Там было еще двое русскоязычных детишек, которые к тому времени уже мало-мальски говорили на иврите. Они приняли нашего ребенка в свою компанию: играли с ним, помогали, объясняли, что непонятно. В сложных случаях воспитательница звала на помощь русскоязычную работницу из соседнего сада. В этом саду не было табу на русский язык. За оставшееся время наш ребенок влился в коллектив и бойко заговорил на иврите.

Особых трудностей не было, только однажды воспитательница позвонила нашей квартирной хозяйке (у нас телефона не было) и попросила объяснить нам: дети ходят в детский сад «работать», и поэтому не надо их наряжать как на праздник. Оказалось, ребенок отказывался трогать краски и пластилин, боясь испачкать красивую одежду…

Со старшим всё было гораздо сложнее. Он должен был идти в ган хова (подготовительную группу), и по закону об обязательном образовании был обязан пойти в сад в сентябре. Дело осложнялось тем, что этот сад находился при школе Бейт-Ицхак — это была хатива цаира, «молодежная ступень», где сад делил общее пространство с первым классом. Я про такое устройство в Израиле больше нигде не слышала. Фактически наш сын в неполные пять лет, не имея опыта коллективной жизни и не владея ивритом, пошел сразу в школу…

Добираться надо было на подвозке. Это был большой автобус, колесивший по мошавам и собиравший детей от 5 до 11 лет. В автобусе, кроме водителя, не было других взрослых. Меня это сильно напрягло и, как выяснилось позднее, не напрасно.

Однажды ребенок приехал с шиной на руке и запиской, воткнутой под нее. Записка гласила: ребенок упал с горки, школьная медсестра наложила шину, а теперь его надо везти к врачу. Это мы прочитали с помощью хозяйки, так как сами иврит знали еще плохо. Возмущению нашему не было предела! Мы не понимали, как можно было отправить ребенка с травмой одного на автобусе! У него оказался перелом, наложили гипс, и мы оставили его дома. Свое пятилетие сын встретил с загипсованной рукой.

Через неделю пришла воспитательница и напомнила про закон об обязательном образовании. На что мы ответили:

— Вот заживет рука, тогда и пойдет!

Никакого сожаления с ее стороны мы не услышали. «Всё произошло на перемене. Дети, мол…»

Был еще один случай, который поверг меня в шок. Прихожу я на остановку встречать сына. Приезжает автобус, выходят дети. А моего — нет… Я стою в полной прострации. В голове обрывки мыслей: что делать? Куда бежать? К кому обращаться? Машины нет. Телефона нет. Иврит начальный. Ужас начал заполнять всё мое существо… Не знаю, сколько я так простояла.

И вдруг подъезжает следующий автобус, который привез детей постарше. Из него выходят две девочки-двойняшки, дочери хозяйки, и с ними — мой сынок! Что оказалось? Ребенок по ошибке вышел не на той остановке. А «не та остановка» — это другой мошав. Какое счастье, что он никуда не ушел, а остался стоять на месте! То ли ждал маму, то ли от испуга впал в ступор. Мимо проезжал школьный автобус, и 12-летние сестры, Мааян и Адва, увидели его из окна. Они закричали водителю, чтобы он остановился, и забрали незадачливого пассажира.

Поскольку на свой пятый день рождения сын сидел дома в гипсе, в саду праздник не отметили. Но он этого так не оставил. Через полгода, уже начав изъясняться на иврите, он заявил воспитательнице, что тоже хочет праздник. Она не спорила, попросила нас принести пирог, и ему отметили «пять с половиной лет». В тот год день рождения у него был дважды!

Кстати, об иврите. Воспитательница в саду запрещала говорить по-русски. Такая у нее была метода. На мой взгляд — языковой террор. Поскольку другого языка сын не знал, в саду ему приходилось молчать. Зато когда он возвращался домой, рот не закрывался ни на минуту: он изливал всё, что накопилось. Примерно через полгода поток домашних слов уменьшился — мы поняли, что он наконец заговорил в саду на иврите…

Я помню его рисунок того времени: на зеленой траве стоит маленький одинокий человечек, а над ним — огромное, преогромное солнце…