В 2011 году в Тель-Авиве умер Евгений, Женя Лейбович. Но знаком я с ним был аж с середины 90-х и именно тогда, в 90-е, общался с ним очень тесно. Был он тогда владельцем знаменитого книжного магазина «Болеславски», расположенного на улице Алленби, 72, в глубине двора, если кто помнит.

За это время магазин сменил всего трёх хозяев: первым был собственно Болеславский, вторым — знаменитый израильский композитор Саша Аргов и третьим — Женя Лейбович.

И есть какая-то грустная ирония судьбы в том, что он был последним хозяином этого магазина. После закрытия было такое ощущение, что закрылась какая-я очень важная страница в истории Тель-Авива, в истории его бесшабашного русскоязычного братства.

Нет, Женя после этого успел ещё очень многое: жил несколько лет в Праге, путешествовал, вернулся в Израиль, участвовал в культурной жизни Тель-Авива, и никто — никто! — даже представить себе не мог, что время начало свой грозный отсчёт по отношению к человеку, ставшему своеобразным символом улицы Алленби, её глашатаем и пророком, её книгоношей, архивариусом, собирателем традиций и коллекционером необычных человеческих судеб.

Жизнь самого Жени Лейбовича представляется мне совершенно свободным сюжетом для авантюрного романа, где движение жизни составляло главную основу. Достаточно вспомнить, что он вырвался из советской Литвы в Израиль в 70-х, долгое время бороздил моря и океаны в качестве офицера торгового флота, нажил друзей и врагов, детей и жён, но, куда бы ни бросала его судьба, он всегда оставался самим собой: человеком, исполненным свободы, независимости и сарказма.

Каждый из нас, кого когда-либо прибивала судьба к порогу магазина на улице Алленби, 72, должен, наверное, быть благодарен Жене за то, что он заряжал своей энергией и весельем, мудростью и иронией, оптимизмом и верой в собственные силы. Я уже не говорю о том огромном количестве историй, которые дарил Женя совершенно безвозмездно, словно алмазные россыпи разбрасывая.

У него в магазине бывали такие люди, что история каждого могла послужить сюжетом для захватывающего кино или книги. Я сам хорошо помню, как Женя разговаривал при мне с величественным старцем; вначале они говорили на английском, потом перешли на немецкий, а закончили беседу на иврите.

Когда старец ушёл, Женя сказал мне, потирая руки:

— А теперь я буду тебя удивлять! Как ты думаешь, сколько лет этому мужику?

— Ну, лет семьдесят… — пожал я плечами. — А что?

— Семьдесят, — хмыкнул Женя, — ему девяносто лет…

— Сколько? — не поверил я. — Девяносто! — повторил Женя, довольный произведённым эффектом. — Но это не самое главное, дорогой мой. Самое интересное в другом: этот старик в двадцатых годах слушал в Вене лекции Зигмунда Фрейда, представляешь?!

Сколько таких стариков и фантастических судеб открыл для меня Женя? Я как-то сказал ему, что надо бы повесить у него в магазине камеру, чтобы она просто фиксировала всех, кто сюда приходит, и те разговоры, которые ведутся, — и это был бы, наверное, потрясающе интересный фильм.

Женя согласился со мной. Но камеру так и не повесили. И теперь, когда Жени не стало, я вновь вспомнил об этом упущении — потому что хоть так можно было бы сохранить неповторимый образ этого закоренелого чудака, фавна, любителя книг и живописи, человека с улицы Алленби, жизнь которого не нуждалась ни в каких некрологах!