История эта приключилась со мной в Израиле в первый месяц пребывания в стране. По примеру многих своих товарищей нашел я себе временную работу в послеобеденное время. Работа оказалась довольно грязной, но, побывав на ближайшем складе для новых репатриантов, я решил вопрос со спецодеждой.

Единственной недостающей деталью моей экипировки оказалась обувь. Я, конечно, привез с собой несколько пар элегантной обуви. Но эта элегантность исчезла бы в первый же день работы на новом месте. Размер ноги у меня довольно редкий — 45-й. И поэтому лишь на третьем или четвертом складе мои поиски увенчались успехом. Туфли оказались довольно крепкими, еще в очень приличном состоянии и, что самое главное, подходили мне по размеру...

Пройдясь в обновке несколько раз по складу, я вдруг с удивлением и даже с некоторой гордостью обнаружил, что мои элегантные итальянские туфли, которые я легкомысленно пристроил на «временную стоянку», тоже пользуются некоторым спросом. Во всяком случае, мужчина лет сорока пританцовывал в моих модельных с явным удовольствием. Его жена, наблюдавшая за премьерой супруга, очень быстро и настойчиво твердила: — Берем, конечно же, берем!

Еще в полной мере не ощущая надвинувшейся на меня перспективы остаться в одних носках на босу ногу, я очень сдержанно, но уже испытывая некоторый зуд в пятках, произнес:

— Господа евреи, туфли-то — мои!

Сема — а именно так звали нового поклонника моих туфель — перестал пританцовывать, смешно заморгал и с надеждой уставился на супругу. Я даже подумал, что в какой-то мере поторопился со своим признанием, лишив Сему возможности понежить свои ноги. Но тут Семина половина, глядя поверх моей головы — настолько поверх, что я невольно приподнялся на цыпочки, чтобы поймать ее взгляд, — твердо произнесла:

— Туфли наши, мы первые их нашли. Затем, резко повернувшись к мужу, решительно прогундосила: — Не смей разуваться, идиот!

Честно говоря, идиотом почувствовал себя я, глядя, как Семина супруга, одной рукой укладывая ветхие сандалии своего остолбеневшего муженька, другой рукой энергично проталкивает мою итальянскую обувь вместе с Семой к выходу. Совершив гигантский прыжок, ставший, как оказалось в дальнейшем, пиком моего продвижения в Израиле, я очутился у двери первым и загородил выход.

— Послушайте, — сказал я, стараясь добавить в свой голос побольше благородного металла, — дело в том, что всего лишь полчаса назад я пришел сюда в этих туфлях. И еще тешу себя надеждой, что в них же и уйду. В конце концов, они до сих пор хранят тепло и запах моих ног, — добавил я не очень уверенно, поскольку туфли уже запросто могли пахнуть и Семой тоже.

— Ах, оставьте свои еврейские штучки! — съязвила похитительница импортной обувки и тут же добавила: — Сема! Почему ты молчишь? Ты еще мужчина или нет?

— Дружище Сема, — сказал я ласково, — дай мне возможность обуть туфли, и ты услышишь, как они радостно заскрипят по-итальянски при встрече с хозяином.

— Мне они тоже были рады, — грустно сказал Сема и стал снимать туфли. Жена, заламывая руки себе и Семе, зашлась в истерике.

А для меня настало время уносить ноги в освобожденных туфлях. Находясь в состоянии невесомости, они все же хранили тепло чужих ног. На какое-то мгновение сомнение овладело мной: действительно ли это мои туфли? Чувство необъяснимой вины перед Семой еще некоторое время не покидало меня. Успокоился я только дома. Оказалось, правда, что из-за происшедшей суматохи я вновь остался без рабочей обуви.

И когда через некоторое время, снова оказавшись на складе, я примерял приглянувшуюся обувь, свои туфли я надел на руки, чем немало удивил окружающих. Не спорю, вид у меня, конечно, был очень странный. Но ведь и семы не дремлют!

По истечении десяти лет мои бывшие итальянские туфли вполне созрели для встречи с Семеном. Во всяком случае, мешать этому я бы не стал.