Как же здорово — вдруг, совершенно случайно, обнаружить в новой стране родственников, которые живут здесь давно и о которых вы даже не подозревали. Они знают всё и обо всех, всегда готовы помочь и поделиться советом. Ну, если, конечно, захотят. Или если у них найдется для вас свободное время. Или если у них не маникюр. Или если ты не звонишь им во время любимого сериала…

Так вот, по прибытии в Израиль мама вдруг получила секретный сигнал от своей сестры из Америки:

— Слушай, а у вас же там Эдна живёт! Наша… ну, какая-то там родственница. По линии кого-то. В общем, своя.

Мама срочно достала блокнот, нашла ручку, перестала на секунду паниковать, позвонила и представилась. И — бинго! Эдна действительно существовала. Более того, она жила прямо у нас в городке, только не на нашей унылой улочке с видом на трансформатор, а в районе, где даже воздух пахнет дороже — в собственной вилле! Эдна обитала не одна, а с мужем по имени Хэзи — высоким, смуглым иракским евреем с глазами, как у восточного мудреца, и бизнесом в виде фабрики стройматериалов. В общем, сразу было понятно, что бедствовать они не привыкли. И к родственникам из СССР тоже.

Мама и Эдна договорились встретиться. Сам я на этой встрече не присутствовал, но, судя по рассказам, всё прошло на высшем уровне — как написали бы в советской газете, «в теплой и дружественной атмосфере». Настолько дружественной, что маму сразу же пригласили — с прицепом в виде всей нашей семьи — в гости.

На праздничный вечер — а это, между прочим, был первый день Песаха — мы отправились всей семьей, как на дипломатический прием. Мама — при полном параде. Папа — в рубашке с негнущимся воротником и, страшно сказать, даже в галстуке. Мы с женой оделись соответствующе, но чуть демократичнее — брюки и яркие рубахи цветов революции и подсолнухов. Оглядываясь назад, пристойно из нас выглядела только наша полуторагодовалая дочка — ей мы заранее прикупили местный джинсовый комбинезон, и она, в отличие от остальных, вписалась в пейзаж идеально.

Дом оказался натуральным дворцом. У ворот — гигантские горшки с пальмами, как в ботаническом саду. На веранде — кованая мебель, на которой явно не сидели, а любовались. Внутри — мраморные полы, хрустальные люстры и ковры такой степени пушистости, что по ним хотелось красться боком, чтобы случайно не примять ворс. Мы сразу поняли: это не та часть Израиля, где жарят барбекю на балконе и сушат белье на решетках.

Хозяева встретили нас в полном составе — дети, внуки и даже собака, которая, судя по всему, была медалисткой и, по крайней мере, олимпийской чемпионкой. Все были одеты просто: джинсы, майки, ничего лишнего. На фоне нашей торжественной делегации, которая выглядела как выездной ансамбль песни и пляски им. Моисеева.

Стол ломился от еды: были салаты, у которых не было названия, мясо с загадочным ароматом и куча соусов, которые либо усиливали вкус, либо уничтожали рецепторы. Всё было прекрасно, если не считать одной мелочи: разговаривать мы почти не могли. Из всей нашей торжественной делегации только я знал несколько слов на иврите — причём в диапазоне от «шалом» до «тахана мерказит». В ход шли также междометия на английском и выразительная, богатая жестами пантомима, отработанная ещё со времен моего студенческого театра миниатюр. Остальные члены семьи владели только пантомимой. Причём не всегда согласованной между собой.

С помощью всё тех же нелепых телодвижений я общался с Хэзи:

— А что ты любишь кушать? — любопытствовал он, одновременно накручивая воображаемую вилку у открытого рта для большей ясности.

— Есть такое блюдо, называется «макароны по-флотски», — я старался как мог отыграть свой мини-спектакль.

— ПОФЛЁЦКИ?! — изумлялся Хэзи, выпучивая глаза. Он явно не понимал, как можно кушать «пердеж» (на иврите попец). Мы начинали выглядеть инопланетянами в его глазах…

— А как будет по-русски «нешика»? — спрашивал Хэзи, чмокнув Эдну в щеку с таким видом, будто это он изобрел нежность.

— ПО-ЦЕ-ЛУЙ! — старательно, по слогам, произносил я, стараясь вложить в это слово максимум академической точности и минимум поводов для недопонимания.

Хэзи прищуривался. Морщинки вокруг глаз у него собирались в такую узнаваемую конструкцию, что он в этот момент начинал подозрительно походить на дедушку Ленина в финальной стадии замысла мировой революции. Только с иракским акцентом и без бородки.

— Алло, ты меня не обманешь! — ликовал он, махая рукой, будто голосовал на съезде. — Я знаю, что такое «ПОЦ»!

И хохотал, довольный, как ребенок, нашедший плохое слово в словаре. Смеялся он заразительно — как человек, который точно знает, что попал в самую суть.

Когда за столом начали читать пасхальную агаду — с чувством, с толком, с соблюдением всех канонов — наше семейство, проникшись торжественностью момента, дружно вскочило на ноги по стойке «смирно». Будто это не трапеза, а исполнение гимна с одновременным внесением знамени и портрета генсека. Хозяева… как бы это сказать... пришли в легкий культурный ступор. Рты у них открылись синхронно, как у хора имени Непонимания. Они замахали руками, словно на пожаре, — мол, садитесь, всё нормально, не надо паники, это не съезд КПСС…

Застолье продолжилось, несмотря на этот легкий конфуз, официальная часть закончилась, и мы приступили к трапезе. То есть — к главному смыслу любых праздников: есть, пить и пытаться не уронить ничего на нарядную скатерть. Я тут же заметил одну странность: на таком пышном столе алкоголь был представлен, скажем так, скромно. Тоненькая бутылочка слабенького шаббатнего вина — как из школьного спектакля. И… арак.

Арак — это такая местная загадка. Что-то вроде водки, только сладкой, пахнущей анисом и абсолютно кошерной. Хэзи долго мне объяснял, что арак — это святое, потому что его можно пить на праздник. А водку — не всегда. О том, что есть праздники, когда что-то можно есть и пить, а что-то нет, мы не догадывались. «Как можно мешать водку с лимонадом?! — мысленно возмутился я, глядя на местных с укором. — Варвары».

Хэзи заметил моё угрюмое раздумье и мягко поинтересовался: — Что не так? — А… можно я буду пить этот... арак… ну… не смешивая? — спросил я с надеждой, будто просил политубежища. Хэзи замер. В его глазах промелькнул ужас, как будто я только что предложил пожарить свинину на маце. — Ты будешь пьяный! — предупредил он и для наглядности скосил глаза, зашатался на месте и завилял тазом. Честно говоря, вышло убедительно. — Не будет, он же из России! — поддержала меня Эдна. В её голове, видимо, нарисовалась картинка в стиле Шагала: я в тулупе, в сугробе, с бутылкой самогона, играю на балалайке, а рядом — танцующий гопака медведь в ушанке...

— Они тоже не будут смешивать! — торжественно сказал я, указывая на своё молчаливое семейство. Аборигены вопросительно посмотрели на нашу дочку. — Она — нет, — поспешил я уточнить. — Ей пока рано. Клянусь, они все облегченно вздохнули. Причём одновременно. Как будто я снял с них ответственность за судьбу поколения…

Мы наконец-то сделали долгожданный «лехаим». Арак по вкусу напоминал какую-то микстуру от кашля. Или для него, я не разобрался. Всё мое семейство скривилось, но вовремя одумалось и почти достоверно изобразило наслаждение. — Какое… г… — начал было отец, но мама незаметно, но весьма эффективно ущипнула его под столом. — Точнее, какой замечательный напиток!

— Ему хорошо! — перевел я остальным, хотя явно был уверен в обратном.

Вечер катился дальше, неловкостей становилось всё больше. Мы были слишком разные: два мира — два Шапиро… Они — солнечные, расслабленные, уверенные. Мы — напряжённые, сконструированные из советских клише, этикета и лёгкой тревожности.

Вдруг моя дочурка решила внести свою лепту в сближение народов:

— Чу а-а! — решительно заявила она, и все вокруг замолчали. Надо заметить, что была она совершеннейшим ангелочком: светленькая, с большими голубыми глазенками, пытливо и требовательно смотрящими на мир. Её фирменный прием — подойти вплотную, всмотреться снизу вверх прямо в душу и не моргать. Это действовало безотказно. Даже закоренелые циники начинали признаваться в детских грехах.

— ЧУ А-А! — требовательность в голосе возросла, а последняя часть прозвучала просто угрожающе…

— Ей нужно в туалет, — объяснил я присутствовавшим.

Израильтяне переглянулись с явным культурным шоком — их дети обычно ходили в подгузниках и при сосках практически до начальных классов школы… А тут — потребность, осознанная речь и, главное, требовательный взгляд будущего министра.

— Какая прелесть! Просто куколка! — защебетала женская часть гостей.

Мы с женой гордо приосанились — ведь это мы её сделали, мол, штучная работа.

Дальше всем стало как-то легче… и проще. Женщины щебетали на своем международном феминистском языке, мужчины, попивая изумительно пахнущий кофе, курили на веранде, явно наслаждаясь жизнью… Так мы и закончили этот вечер — со всей этой неразберихой и непохожестью практически во всём. С разницей в культуре, языке и градусе напитков.

Они смотрели на нас как на экзотических беженцев из далекой северной тайги. Мы — на них как на обитателей глянцевого журнала, случайно забывших, что в жизни бывает недоумение. Но, несмотря на все неловкости, жесты, ошибки перевода и даже арак, мы вдруг поняли: родство — штука странная. Оно не всегда требует общего языка. Иногда достаточно просто быть вместе, вовремя улыбнуться… и почувствовать необъяснимую симпатию друг к другу. И это уже, как ни крути, начало.