Израиле девяностых многое начиналось с объявлений в русской газете. Между «сдаётся комната семейной паре без детей», «уроки математики, физики и фортепиано» и бесконечной уборкой я увидел: «Требуются продавцы живописи и предметов искусства».

— По-моему, это по моей части, — сказал я жене. — У тебя инженерное образование. 

— Зато богатое культурное прошлое. Ленинград. Русский музей. Эрмитаж. 

— А продавать умеешь? 

— В теории. 

— Тогда подходишь. 

В этой стране многие начинали с того, чего не умели.

Иврит у меня был на уровне ульпан бэт. И тот без практики. Я решил, что работа, скорее всего, в галерее. А в галереи ходят интеллигентные люди. С ними, в крайнем случае, можно объясняться по-английски. Английский, по сравнению с ивритом, был у меня почти родной. Я представил тихий зал, мазган, посетителя в очках и себя, негромко рассуждающего о свете, композиции и трагической судьбе художника. Марина сказала, что у меня слишком живое воображение для нашей ситуации.

По телефону ответили коротко: 

— Да, нужны люди. 

— Что делать? 

— Продавать живопись. 

— Где? 

— Там покажут. Звучало подозрительно. Но я слышал только «живопись».

Контора оказалась в промышленном районе. Ни колонн, ни картин, ни искусствоведов. Пластиковые стулья, облезлый стол, чайник без крышки. Хозяин — маленький, быстрый. Рубашка с коротким рукавом, золотая цепочка, вязаная кипа. Оглядел меня с головы до ног. 

— Подходишь. 

— Для чего? 

— Для нашей работы. На человека искусства похож. Я не стал уточнять, что именно во мне выдавало человека искусства — борода, длинные волосы или отсутствие стабильного дохода. 

— В живописи разбираешься? 

— Немного. Он поморщился. 

— Плохо. Лучше бы совсем не разбирался.

Нас было восемь. Все «русские». Посадили в автобус и повезли в новый район под Ашдодом. Новые дома и песок. Один песок. Раздали картины. Пейзажи — европейские по замыслу. Мостики, дорожки, домики, пруды. Выглядело так, будто художник видел Европу в календаре и писал её после тяжёлого гриппа. Мой внутренний искусствовед промолчал.

Хозяин дал последние инструкции: 

— Звоните в дверь. Открыли — заходите. Приглашения не ждите. Достаёте картины и говорите. Старикам — что ценная вещь. Молодым — что модно. Русским — что художник из России. Главное — рот не закрывайте. И я пошёл.

Перед первой дверью остановился. В руках картина с мостиком, прудом и деревом, которое явно никогда не росло ни в Израиле, ни, возможно, вообще в природе. Только тут до меня дошло, что я понятия не имею, что сейчас скажу. Фантазия закончилась раньше, чем я нажал на звонок. Но автобус уже уехал. Я нажал звонок.

Открыла женщина с полотенцем в руках. Посмотрела на меня внимательно. За её спиной салон: диван в целлофане, телевизор, искусственные цветы, свадебная фотография в золочёной рамке и портрет Рава Овадии Йосефа. На полу перед телевизором лежал мальчик лет десяти и смотрел мультик. Кажется, про бобров. — Здравствуйте… я художник из России. Хочу предложить свои работы для украшения квартиры. Прозвучало так уверенно, что я сам себе почти поверил. — Входи, художник.

Я вошёл и начал говорить. О перспективе. О европейской школе. О том, как картина удивительно подходит именно к этой комнате. Как я всё это объяснял с ивритом уровня ульпан бэт, до сих пор загадка. На последних словах я машинально посмотрел на искусственные цветы и замолчал. Мальчик наконец оторвался от телевизора: 

— А картина с Рэмбо у тебя есть? 

— Нет. 

— Жалко. И снова прилип к экрану.

Женщина прервала мою лекцию: 

— Кофе хочешь, художник? Она поставила передо мной чашку и тарелку с незнакомой выпечкой. 

— Тухаль, мотек. После этого говорить об искусстве было уже неловко. Я доел печенье, поблагодарил и вышел.

Во второй квартире открыл мужчина в майке. Посмотрел на картину. Потом на меня. Потом снова на картину. 

— Что это? 

Я уже действовал увереннее. 

— Художник из России. Европейская школа. Он молча взял картину. Повернул боком. Потом вверх ногами. Подержал так несколько секунд. 

— Так лучше. Вернул и закрыл дверь. Я спустился на пролёт и посмотрел на картину. Потом тоже перевернул её вверх ногами. Пришлось признать: в таком виде европейская школа выглядела убедительнее.

Третья дверь открылась медленно. На пороге стояла Лена. Ленинградская юность. Только в халате. Я даже посмотрел на номер квартиры. Когда-то мы вместе учились, встречались в общих компаниях, ездили за город. Теперь она стояла передо мной в новом районе Ашдода, а у меня в руках была картина с мостиком неизвестного происхождения. Она посмотрела сначала на меня, потом на картину. 

— Ты? — плотнее запахнула халат. 

— Я. — Даже спрашивать не буду. И впустила.

На кухне пахло супом. Из комнаты детский голос вслух учил иврит. На столе тетради, открытый словарь, неоплаченные счета. Лена долго смотрела на картину: на мостик, на пруд, на дерево. 

— Я куплю. 

— Не надо. 

Она впервые улыбнулась. — Напоминает Петергоф. 

Я ещё раз посмотрел на картину. На Петергоф это было похоже весьма приблизительно. 

— Тебе это не нужно. Она пожала плечами и заплатила. Когда я вышел, у меня дрожали руки.

Следующая квартира оказалась русской. Это чувствуется сразу. Женщина открыла, посмотрела на меня, на картину и устало сказала: 

— Здесь уже были ваши. 

— Наши? 

— Вчера грузин с кастрюлями. До него врач с Гербалайфом. Я засмеялся. Она тоже. И впустила. В комнате сидел её муж. Я развернул картину. Он долго смотрел молча. 

— М-да. 

— Это хорошее «м-да»? Он не ответил. Тогда я начал говорить. Про композицию. Про свет. Про то, как этот пейзаж преобразит их квартиру и, возможно, жизнь. Он молчал. Потом посмотрел на меня. 

— Вы продаёте не картину. 

— А что? 

— Себя. И купил. Картину.

К вечеру у меня было три продажи. В конторе я положил деньги на стол. Хозяин быстро пересчитал и отсчитал мне несколько купюр. 

— Это всё? Он напомнил про автобус, рамы и свой опыт. Я взял деньги и вышел. На улице темнело.

Дома Марина спросила: 

— Ну что, галерист, как всё прошло? 

— Три продажи. 

— А деньги? Я назвал сумму. Она внимательно посмотрела на меня. 

— Деньги искусством не зарабатывают. Талант должен быть голодным. Она засмеялась. 

— Это ведь не про картины. 

— А про что? 

— Про нас.

На следующий день я снова открыл русскую газету. Объявление было на месте. «Требуются продавцы живописи и предметов искусства».