На фото: автобус компании «Дан»; мы с Лёней, неунывающим одесситом, моим наставником и напарником. Проработали с ним 8 лет рука об руку, помогая и доверяя друг другу, пока хозяева не прихлопнули нашу газетку.

За 30 лет с хвостиком у нас здесь, в Израиле, случались самые разные события и личные приключения, которые оставили не только долгую память, но и ощутимые физические знаки. У меня таких событий было несколько.

Первое случилось в 1995 году, когда я после долгих поисков наконец-то начала работать по специальности — графиком в газете «Панорама». До этого без опыта работы меня никто не хотел брать, а тут вдруг повезло: знакомая по курсам предложила занять её место — работа ей не нравилась, и она мечтала уехать в Канаду.

Замечательный человек Лёня Рофман, главный и единственный график газеты, сказал мне во время первой встречи: «Если хочешь работать, я тебя поднатаскаю, научу всему, что знаю сам, не боись!» Так и получилось. Через пару месяцев я осмелела и уже самостоятельно верстала страницы жёлтенькой «Панорамы» в старой текстовой программе «Вентура».

И вот однажды вечером я возвращалась домой на автобусе. До моей остановки оставалось несколько минут, и я подошла к центральным дверям, собираясь выходить. Людей было мало, все сидели на местах, и только я стояла, держась рукой за поручень. Автобус вдруг резко затормозил, и... всё померкло. Очнулась я на полу от криков людей и ужасной боли в затылке. Оказалось, что я пролетела от средних дверей автобуса до водителя, упала на спину и сильно ударилась головой об острый угол подставки, на которой стояло сиденье водителя.

Меня подняли, посадили и стали чем-то вытирать голову. И тут я поняла, что у меня хлещет кровь из раны на затылке и заливает шею. Водитель сразу хотел везти меня в больницу, но я отказалась. Тогда он дал мне небольшой листочек бумаги, на котором записал свои данные и номер автобуса. Я автоматически положила его в сумку (потом эта бумажка очень пригодилась в полиции, когда я пришла заявить об аварии).

Люди вокруг шумели, мол, давай мы отвезём тебя в больницу: «Ат ло беседер, еш лах мале дам...» Но я хотела лишь одного — попасть домой. Это был самый обыкновенный шок. Красивая девушка-эфиопка подхватила меня под руку, и мы потащились к дому. Там мне промыли рану, и я прилегла. Мама умоляла ехать в больницу, но я отнекивалась и почти засыпала... Тогда мама позвонила моим близким друзьям, которые приехали на машине и отвезли меня, очумевшую, в «Вольфсон».

Когда меня на кресле-каталке с окровавленной головой вкатили в приёмный покой, все встрепенулись: травма головы! Оказалось, что длинная очередь людей с поломанными руками, ногами и вывихами — ничто по сравнению с моей побитой головой! Меня приняли как королеву: быстро зашили голову, проверили, нет ли признаков сотрясения черепушки, отправили, конечно, на рентген и продержали 6 часов, наблюдая за состоянием. И ещё врачи приговаривали: «Тебе очень повезло, при таком ударе позвонки не сломала. Радуйся, что своими ногами ходить будешь, а не в инвалидном кресле!»

Честно говоря, мне было очень плохо: холодно, морозило, трясло и тошнило, но я на все вопросы отвечала: «Всё хорошо, я хочу домой!» Потом в больницу примчалась моя двоюродная сестра Аня, и мои друзья, Поля и Алик, торжественно передали ей меня, как переходящее знамя. Затем приехал друг моего дяди (ватик из 70-х) и тщательно, глядя в глаза, советовал жаловаться на всё и сидеть не рыпаясь. А я хотела домой и не понимала его многозначительных взглядов и намёков.

Я ведь тогда не знала, что мне предстоит долгая и нудная дорога в шесть лет по получению компенсации (пицуима) от компании «Дан», что у меня будут частые головные боли, головокружения и шум в ушах и что я даже получу временную инвалидность 25%. А потом, после многочисленных визитов к врачам и адвокату, после неприятного суда я всё же получу эту компенсацию, добавлю немного денег (папа помог!) и верну машканту в банк. Победа!

Но если бы я тогда, в 1995-м, не боялась потерять работу и осталась бы на больничном хотя бы месяц, а не две недели, то сумма компенсации была бы гораздо больше, а хлопот у адвоката — меньше. Аваль, зе ма еш!