Рассказ написан три года назад, теперь я уже тридцать три года на Земле Обетованной. Жизнь моя разделилась на две почти равные половины: Санкт-Петербург и Израиль. Неожиданный подарок судьбы. Наверное — самый большой. Хотя… нельзя быть ни в чём уверенной, ведь жизнь продолжается, и никто не знает, какие ещё чудеса приготовило для меня Мироздание.

13 февраля 93-го года рано утром, задолго до восхода солнца, мы с дочкой сели в автобус и отправились в Финляндию. Группа новых израильских репатриантов ехала на двух шикарных автобусах. Водитель наш всю дорогу переговаривался по радиосвязи с водителем второго автобуса и, время от времени хохоча, повторял: — Йо, йо! «Наверное, это по-фински "да"», — подумала смышлёная Люба.

Светало. Чем дальше мы удалялись от Питера, тем кошмарнее становились виды за окном: груды мусора, дома как после артобстрела, кривые заборы. Подъехали к таможне. Таможенники раскрывали запечатанные сумки, вспарывали зашитые баулы, вытряхивали всё. Старые люди взывали к милосердию — безрезультатно. Оценив обстановку, я направилась к единственному проходу с телевизором. В сумке у меня были свёрнутые холсты с ленинградскими пейзажами и несколько летних цветочных натюрмортов, нарисованных на даче. Я их надеялась продать в Израиле, а за разрешением на вывоз работ сходить поленилась. Таможенник спросил:

— Что это, картины?

— Холсты, — сказала я, не моргнув глазом. И почему-то он меня пропустил.

Шмон нашей группы продолжался несколько часов, пока не пришли финны, уставшие ждать, и не попросили таможенников отпустить нас. Как только мы сели в автобусы, встречающие зашли с подносами: вкуснейшие сэндвичи, соки... За окном был другой мир, другая планета! Всё чисто, ухоженно, гладкая дорога. А финский супермаркет! После него я уже ничему не удивлялась в Израиле — никакого сравнения!

Прожили мы у гостеприимных финнов два дня. С хозяйкой Лизой я общалась по-немецки. Соседи принесли дочке много красивой одежды — мы такую только в кино видели. Самолет сделал посадку в Эйлате. 15 февраля, я вышла на трап в дублёнке и меховой шапке. Вокруг пальмы, солнце, теплынь! И как-то сразу стало понятно, что я — в ПРАВИЛЬНОМ месте.

Друг мой Лёнька говорит, что мне надо было родиться в Одессе, а не в Питере. Но нет, я несогласна — была бы другая жизнь и другая я. Всё случилось так, как нужно. 26 сентября 91-го года на дне рождения подруги её муж Володя вдруг спросил:

— Почему ты не уезжаешь в Израиль?

— Если я через две недели на любимом Чёрном море начинаю скучать по Питеру, как я могу уехать навсегда? — ответила я.

Володя тогда стал «новым русским», открыл бизнес. Он выдал неожиданную тираду: «Люба, не будь дурой, отсюда надо делать ноги. Если бы во мне была хоть капля еврейской крови, я бы и минуты не думал!» Я была потрясена. А в мае 92-го папа «под секретом» сказал, что собирается репатриироваться.

С этого момента вокруг меня стало сгущаться непонятное: антисемитские анекдоты в троллейбусе, странные люди у Гостиного двора с листками общества «Память». На меня накатила депрессия. Только в Израиле я поняла: мой организм просто не мог больше жить без солнца. Нашу алию называют «колбасной», а я совершила СОЛНЕЧНУЮ алию! Колбасы у нас было в достатке, мои картины раскупали как горячие пирожки. Впервые в жизни я жила в своей собственной, отдельной квартире!

В аэропорту служащая спросила, где мы хотим жить.

— В Иерусалиме.

— Это невозможно.

— Но там папа! Я знала, что есть один бесплатный звонок, подготовила текст на иврите. Служащая гостиницы, где жил папа, не хотела его звать, но вдруг спросила: «Вы только что прилетели?» Еще большее чудо, что я её поняла. «Кэн, кэн!» — сказала я. Нас поселили там же. Иерусалим тогда уже почти не принимал «социальные случаи», так что это было везение.

Недели через две я приехала в Тель-Авив. Эта поездка перевернула жизнь: я увидела Город Своей Мечты! В Иерусалиме я прожила первые семь лет. 90-е там были прекрасны: поэты, артисты, кафе на Штраус, за столиком — Валентин Никулин. Затем были Хайфа и 16 лет в Петах-Тикве. И наконец, почти три года я живу рядом с любимым городом!

Интересно, что, когда я приезжаю в Питер, люди «унюхивают», что я не местная. У некоторых появляется акцент, у меня же — чистая питерская речь. Но что-то, видимо, появилось ИНОЕ — в глазах, в повадках, в крови.

Людей не обманешь…