...Когда-то они жили в рубленых избах в Воронежской губернии. Теперь — в восьмиэтажках в Бейт-Шемеше. Молились в деревенской синагоге, не зная иврита, пололи огороды, ходили за скотиной...

Первые ильинцы появились в Израиле в семьдесят пятом году, — рассказывали мне в середине 1990-х, когда я решила съездить в Бейт-Шемеш и написать о них. — В зале прибытия аэропорта появилась большая группа славян деревенского вида, называвших друг друга библейскими именами: Абрам, Сара, Хаим... Мужчины — в телогрейках и сапогах, женщины — в плюшевых жакетах. С тюками, сундуками, фибровыми чемоданами с железными уголками... Они рассказывали, какие у них были трудности с женитьбой в селе: чтобы подыскать невесту или жениха, ездили в какое-то астраханское село к таким же, как они, евреям. Как они жили в России? Ходили в синагогу, пили водку, сеяли, жали, разводили скот, мечтали об Израиле. А года через полтора, когда первые ильинцы приезжали встречать прибывающих родственников, юноши уже были в чёрных шляпах и лапсердаках.

И я поехала в середине 1990-х в Бейт-Шемеш. Нашла район, где жили ильинцы, и стала озираться по сторонам. Навстречу шла женщина. В пёстреньком штапельном платье мешком, ситцевой косынке, завязанной по-деревенски. Лузгала семечки. А дальше произошло вот что:

— Вы из Ильинки? — спросила я.

— Нет, — поспешно ответила она, — из Москвы.

А глаза выдали — блеснули. Как же, из Москвы!

— А ильинские здесь есть?

— Не знаю таких. А на что они вам? — Её выдавал говор: такие интонации можно услышать только где-нибудь в средней полосе России, в деревнях.

Мы поднялись с фотокорреспондентом по ступенькам восьмиэтажного дома в одну из квартир. Дверь открыл рыжий веснушчатый дядька в кипе. Как открыл, так и закрыл — прямо перед носом, увидев внушительный фотоаппарат на шее моего спутника.

К ильинцам мы в тот день всё же попали. Тоже Матвеевым. И немудрено: на всю Ильинку — три фамилии: Матвеевы, Кожокины да Пискарёвы. Глава семейства, Александр Михайлович, прежде чем вступить в разговор, осторожно заметил:

— Вам-то деньги зарабатывать, уедете в свою Москву, а мне-то жить здесь.

Уверив, что мы не московские корреспонденты, и предъявив теудат-зеут, я наконец-то удостоилась беседы, которую постаралась воссоздать с колоритными интонациями своего собеседника — жителя воронежского села.

— Матвеевы мы. Жили в колхозе. До сорок восьмого года колхоз назывался «Еврейский крестьянин», потом — «Маленков», ишо как-то. Работал со скотом на ферме, здеся — пенсионер.

— Большая у вас семья? — Это как считать. Скольки вообще или скольки иждивенцев на моей шее? Вот посчитайте: я, жана, восьмеро детей. Шесть свадьбов детям уже сыграли. А внуков — у одной дочери двое да у другой... Мойша, ну-ко посчитай! (совместными с внуком усилиями насчитали тринадцать). — А сколько народу в этой квартире живёт?

— Десять.

— Как же вы все помещаетесь здесь?

— А чаво нам? Все свои, не чужие. Мы и в Ильинке вдястером в двух комнатах жили в своём дому.

— А дом родительский?

— Не, какое, всё своим трудом наживал. Нас Бог на то создал — трудиться.

— Вы соблюдаете Субботу и праздники?

— А как жа! Только мы, ильинские, и соблюдам, — вскинулся Александр Михайлович. — Ехали в Израиль, думали, здесь все соблюдают. Куды! Городские и свет жгут в Субботу, и работу всякую делают. Ничо никто не соблюдает.

— Вам тут нравится, в Израиле?

— А чо? Всё хорошо, всё беседер тута. Никаких забот. Было хозяйство, всё распродал — дом, корову, козлёнков, в дому всё.

— Не жалко хозяйства?

— А чаво жалеть? Оно мне в России во как надоело! Всю здоровью положил. А продал всё задаром — сюда пятака не привёз.

— Почему задаром? Что, дом плохой был?

— Какой-такой плохой? — взвился мой собеседник. — Дома-то рубленые были, как вы думаете! Продал за девять тысяч, поехали на доллары менять, а там за сто рублей доллар дают. А сто долларов везть сюды — к чаму? Привёз родительские фотографии, чаво ещё везть?

— Много было в вашей деревне евреев?

— Почти што все. И синагога была. Молились тама. Раввина не было, старики наши читали Тору. В Субботу у нас никто не стряпался, огород не пололи, ничо не делали. Цукот тоже отмечали. И Рош а-Шана.

— А что же, коровы в Субботу недоенные стояли?

— А мы русских просили, они приходили доить. Раз председатель новый объявился: че такое, говорит, почаму это в Субботу наши коров не доят, и погнал всех на работу. Ну, наши пошли, а опосля, когда начальство приехало, пожаловались яму, так оно председателю велело больше не заставлять наших доить по Субботам.

— Обрезание мальчикам вы тоже делали?

— А как жа? Ни один без этого сюды не приехал. Возили в Азербайджан сынов, тама делали.

— Какие отношения у вас были с русскими семьями в Ильинке?

— А че? Ладом жили. Тольки кладбища были разные. Мы как в Израиль ехали — они вона как голосили...

...Из кухни вышла жена Александра Михайловича — Сара:

— Собираюсь вот весной на родительскую могилку съездить. Ташкентские, которые опосля понаехали в Ильинку, хотели своих на нашем, еврейском, кладбище хоронить, так не дали ильинские.

— Много еврейских семей осталось в Ильинке?

— Да семей тридцать будет. Больше ста уже здеся, — сказал Александр Михайлович.

— Трудно вам здесь без иврита? — А мы уже их по-своему выучили. На базаре увидят нас, кричат по-русски: «Картошка! Картошка! Два рубля!»

— А как же вы Тору читали, не зная иврита? Как молились?

— А я не молюсь, я так в синагогу хожу. Старики наши, те читали Тору. И Кадиш читали по упокойникам.

— Как у вас здесь с местными отношения складываются?

— Надо было вам три дня назад приезжать сюда, посмотрели бы, — отозвалась из кухни дочь Матвеевых Анна.

— Ты чаво, Анькя? — строго спросил Матвеев-старший.

— А таво, миштара-то приезжала!

— Ну, дети чего-то не поделили, — начала рассказывать Сара, — а мараканец вышел и кинулся нашего душить...

— Ребёнка? — Да не, взрослого. Вызвали миштару, те мараканцу — ничего, а нашего — забирать. Говорят на иврите, мы не понимам: куды, зачем? Ильинские не дали сажать в машину. Потом второй раз приехали — с переводчиком, всё ж таки забрали на сорок восемь часов. Потом отпустили.

— Нравится вам здесь? Не жалеете, что приехали?

— Об чем жалеть? — отозвалась Сара. Открыла холодильник, вытащила два огромных пакета замороженного мяса:

— Вот мясцо: открыл холодильник — и на тебе, а тама пока вырастишь... Без рук, без ног осталися.

— У них тама третья мировая война началася, — вставил Александр Михайлович, — сегодня по приёмнику передали.

— Где? — не поняли мы.

— Где-где! В Армении там или в Азербайджане... Вы че, не слыхали?

— А... про это? Слыхали.

...Посидели, помолчали.

— Много в Израиле вашей родни?

— Хватат. Три брата, две сястры. Дочь приходит с внуками, посидим, в карты поиграм... — Александр Михайлович засмеялся дробно, горохом.

— А в Ильинке что делали в свободное время?

— А у нас его там не было. За одной скотиной ходили с утра до ночи. Известно дело — в колхозе, — сказала Сара. — А чего вам здесь для полного счастья не хватает?

— Че не хватат — всё равно не дадите, — Александр Михайлович опять закатился дробненько.

— Квартиры сваей не хватат, у дочери живём покуда. Оне с зятем работают, даже по-плохому (у нас, ильинских, профессоров нет, все на простой работе) выходит три тыщи на семью. Вот купили квартиру. Можно жить.

— Собака, кошка у вас есть?

— Ну, ишо собаку я в дом приглашу! Она у меня во дворе жила. А здеся — куды? И добавил напоследок:

— Мы б сюды уехали, так не пускали!

— Кто?

— Власти.

P.S. В 1825 году Синод представил на рассмотрение Александра Первого доклад о борьбе с распространением иудаизма среди христиан Воронежской губернии. В другом указе запрещалось «иметь субботние сонмища и делать обрезания младенцам, за чем неослабно смотреть земской полиции, сельскому начальству и приходским священно- и церковнослужителям».

Как видим, ильинцам довелось немало претерпеть за свою приверженность иудейской вере. Не только при царе, но и при советской власти.