Розовая окраска, свобода и независимость

Marina Klinger

Когда я чувствовала себя свободной? Наверное, в детстве. Но тогда я не осознавала себя чем-то значимым для общества. Я жила в своём мире, состоявшем из родных, двора с друзьями и детского сада. Я не знала, что Земля круглая — мне об этом сообщил умный мальчик Игорь Суслов по дороге на дачу. Ещё он сказал, что солнце очень большое, больше автобуса, который нас вёз. Я не знала, что есть другие страны, я думала, что страна одна и что это всё вокруг. Я не знала, что у каждого человека есть национальность... Я просто жила, и мне было интересно.

Осознание, что в моём мире что-то не так, просыпалось постепенно. Отправной точкой стал случай, когда во дворе мне сказали, что я еврейка. Я очень расстроилась: слово мне не понравилось, я услышала его впервые. Вся в слезах прибежала домой. Мама рассмеялась и объяснила, что это так и есть, что я «такой родилась» и ничего обидного в этом нет. «А кто считает, что есть — скажи ему, что он русский». Я так и поступила. На лицах моих дворовых друзей нарисовалось удивление. Мы поняли, что между нами существует какая-то разница, но на тот момент это было искусственное разделение. Чем прекрасно детство — мир делился на «фашистов» и «наших», на Кибальчишей и Плохишей.

А дальше — школа. Постепенно пришло понимание, что не всё так однозначно. Родители, травмированные репрессиями и войной, давали понять: нельзя говорить всё, что думаешь; не везде можно шутить; есть запретные темы. Всё сильнее напоминала о себе «пятая графа». С каждым этапом мой мир становился сложней. Свобода из ощущения превратилась в понятие, привязанное к идеологии.

Студенческая жизнь принесла фразы вроде: «Хоть ты и еврейка, но ты русская душой», или: «Хоть и еврейка, но хороший человек», или ещё интересней: «Вы, евреи, занимаете наши места в институтах, должны были оставаться в черте оседлости».

Я навсегда запомнила Первое мая на четвёртом курсе. Мы ждали начала обязательной демонстрации. Комсорг группы вынесла портреты важных партийных деятелей — нам оказали честь нести их на параде. Пока ждали, приставили портреты к стене, но шаловливый весенний ветер сдул их на асфальт. Мы подняли их, отряхнули и пошли маршировать. В первый учебный день всю нашу компанию вызвали к зав. кафедрой — председателю партбюро факультета. Эта дама весомой внешности произнесла пламенную речь об идеологии и закончила фразой, отпечатавшейся в мозге на всю жизнь: «Я ЭТОМУ ДЕЛУ ПРИДАМ РОЗОВУЮ ОКРАСКУ!»

Иногда меня посещают детские мысли: как так получается, что человек добровольно становится рабом системы и позволяет другим определять свою судьбу, заталкивать в рамки и «окрашивать» поступки? Неужели коммунизм, который с такой верой строила страна, — лишь ужасная утопия?

Я не понимаю людей, спрашивающих нас: «Почему вы уехали?» Мне трудно понять тех, кто называет репатриацию 90-х «колбасной алиёй». Зачем сводить массовый исход к продовольственной тематике? Неужели антисемитизм в СССР стал настолько привычным, что его перестали замечать? Неужели жизнь за «железным занавесом» была нормой?

Я не идеализирую Израиль. У нас здесь непростая жизнь, полная непокоя и напряжения. Но появившееся чувство свободы нельзя недооценить. Я привыкла чувствовать себя независимой, не бояться выражать своё мнение и потихоньку изживаю привычки, навязанные жизнью в стране, где пытались построить коммунизм.