Путь из Казахстана в Израиль

Алекс Пейсахис

Апрель — 1997

«Наш самолёт совершил посадку в аэропорту Бен-Гурион», — приятным женским голосом объявил динамик. — «Просьба не покидать свои места до полной остановки двигателей».

На трапе в ноздри ударил незнакомый сладкий запах, воздух был густым и тяжёлым. Позже мы узнали: так пахнут цветущие на плантациях апельсиновые деревья. На фоне терминала в свете фонарей возвышались пальмы... — С благополучным прибытием на историческую родину!

Непростым был путь на эту родину. Когда я впервые услышал от жены предложение покинуть Казахстан, реакцией моей был продолжительный мат. В голове не укладывалось: как это я смогу уехать от того, чем жил всю свою жизнь? Бросить эту степь, эти горы, этих людей, с которыми столько прожил и пережил? Да ни за что! Но, как говаривал всем известный дедушка Щукарь: «Ночная кукушка завсегда дневную перекукует». Не знаю, где и как она в мусульманско-христианском Чимкенте разыскала синагогу, а через неё отделение СОХНУТ, но через полгода мы получили приглашение на постоянное место жительства (ПМЖ), действительное в течение шести месяцев. Нужно было оформлять загранпаспорта, ехать в консульство в Алма-Ату, продавать квартиру и вещи.

— Ваш паспорт просрочен на год, — обрадовала меня начальник паспортного стола. — Вот вам направление на административную комиссию, уплатите штраф и получите новый паспорт.

— И сколько мне придётся ждать новый паспорт?

— От полугода до восьми месяцев.

— Но у меня срок вызова истекает через пять месяцев.

— Это ваши проблемы…

— А сходи-ка ты, Саня, в ОВИР, — посоветовал кто-то из друзей.

Короткая очередь в коридоре ОВИРа, и вот мы сидим в кабинете перед немолодым, уставшим от жизни казахом в штатском. Он задаёт нам несколько несущественных вопросов, мнётся и наконец говорит напрямую, показывая глазами на Любу:

— Пусть она подождёт в коридоре.

Люба покидает кабинет, и разговор принимает конкретные формы.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Пятьдесят баксов в каждый паспорт.

Я достаю свой просроченный и Любин действительный паспорта и вкладываю в каждый по пятьдесят зелёных американских рублей.

— Когда будут готовы паспорта?

— А когда вам нужно?

— Чем скорее — тем лучше.

— Послезавтра устроит?

— Конечно!!!

— Куда уезжаете?

— В Израиль.

— Эх, куда бы нам отсюда уехать?! Счастливые!

Это был крик души представителя коренной национальности. Он прочно врезался в мою память.

Теперь нужно было ехать на беседу в консульство в Алма-Ату.

— Чем вы можете подтвердить своё еврейство? — Вот свидетельство о рождении, в котором написано: «Отец еврей».

— Этого недостаточно. Нужен ещё хотя бы один подлинный документ.

В архиве противочумного института, где отец проработал до самой своей смерти, личное дело его «не нашли». Подозреваю, что его просто не хотели искать. Оставалась последняя надежда — военкомат.

— Мы не даём на руки личные дела офицеров запаса, — обрубила наши надежды крашеная девица по ту сторону окошечка.

— Мне же только копию снять. — Ничем не могу помочь.

Проходивший на наше счастье мимо офицер, услышав этот разговор, распорядился выдать нам личное дело отца на три дня. Был решён ещё один вопрос.

И вот он наступил, этот день. За сумасшедшие деньги (2 тысячи 500 долларов) продана двухкомнатная квартира. Ещё за тысячу — всё, что в этой квартире было. Розданы знакомым и подарены школьной библиотеке любимые книги и пластинки Высоцкого и Окуджавы.

Мы в столичном аэропорту Казахстана. Багаж на четверых — три клетчатые китайские сумки и портфель с документами. Идет досмотр. Молодой улыбчивый таможенник профессионально достаёт со дна портфеля запрещенные для вывоза наши с Любой трудовые книжки.

— Вы знаете о том, что эти документы не разрешается вывозить из страны?

— Знаю.

— Почему вывозите?

Что я могу ему ответить? Я молчу. Попался — значит попался.

— Вас провожает кто-нибудь? — спрашивает офицер.

— Да. Брат, — отвечаю.

— Идите и отдайте ему документы.

Я иду к ограждению, за которым толпятся провожающие, и, пройдя половину пути, слышу в спину:

— Александр Леонидович! Вернитесь, пожалуйста!

Возвращаюсь к стойке.

— Хорошо, — говорит казахский Верещагин, которому «за державу обидно». — Я вас прощаю, но…

Я терпеливо жду.

— …Но за это же нужно заплатить, — негромко объясняет мне, бестолковому, товарищ старший лейтенант таможенной службы.

Лезу в карман и достаю стодолларовую купюру. Более мелких банкнот у меня нет. Незаметно передаю её таможеннику, и он ставит штамп в наших документах.

— Счастливого полёта! — желает мне Родина устами представителя таможни.

— Спасибо!

Нам предстоят три часа ожидания в накопителе. Устраиваем в креслах уставших детей, и я выхожу на улицу покурить. Рядом курит и тихонько матерится мужик приблизительно моего возраста.

— Ободрали? — спрашиваю.

— За провоз памятной медали, которую мне на заводе отлили на прощание, содрали 150 баксов. Суки!

— Точно, суки! — присоединяется к нам ещё один курильщик. — За провоз кошки 700 долларов взяли или, говорят, выкидывай. А как я её выкину? Она с нами двенадцать лет прожила!

Так провожала нас столица Казахстана. Самолёт на взлётной полосе остановился, забился крупной дрожью, сорвался с места и помчался вдоль разноцветных огоньков. Через минуту я увидел под собой редкие огни Алма-Аты — города, в котором я вырос, учился, работал, женился и воспитывал детей, на кладбище которого похоронена моя бабушка, а между могилами родителей покоится наш старший сын, Леонид…

«Наш самолёт приземлился в аэропорту Бен-Гурион», — приятным женским голосом объявил динамик. — «Просьба не покидать свои места до полной остановки двигателей».

Мы с женой в мои 46 и её 43 года начинали новую жизнь.

С НУЛЯ.

Ничего не украли, ничего не скопили,

Никого не убили, ничего не сожгли,

Как могли, так и жили, как умели любили,

И растили детей, дав им всё, что могли.

Сколько мы пережили, сколько мы недоспали,

Сколько мы потеряли навсегда и всерьёз.

Как тогда мы устали… Как тогда нас достали…

Сколько порванных нервов и непролитых слёз...

Равнодушно смотрели, как кренясь уходила,

Под крыло самолёта огоньками земля,

Та страна, где мы жили, та, что нас породила…

Чтобы где-то под старость всё построить с нуля.

Ни на что не надеясь, ни о чём не жалея,

Мы без слёз расставались с постсоветским дерьмом,

А над миром висела комета Галлея,

В том далёком и страшном девяносто седьмом.