Песни со шваброй

Муся Ройтман

Первым местом работы, на которое нанялись мои родители в Израиле, была сельскохозяйственная лаборатория в Раанане. Уборка помещения в вечерние часы. Утром — прилежное изучение иврита в ульпане, а после обеда — работа.

Лаборатория представляла собой достаточно большое двухэтажное здание в форме буквы «П». Сегодня я не помню уже, какой этаж они взялись убирать изначально — первый или второй, но со временем в трудолюбивых руках нашей семьи оказались оба. Так получилось, что папа нашел вечером еще работу, то ли две, и меня бросили в лабораторию на подмогу маме зарабатывать на карманные расходы.

На втором этаже здания были офисы и кухонька, а на первом — просторный лобби, ресепшен и, собственно, сама лаборатория. В одной части ее исследовали почву и навоз, в другой препарировали кур, и эта часть была похожа немножко на заднюю комнату лавки мясника. Эту комнату всегда брали на себя родители, оставляя мне подметать землю и навоз.

После школы я встречалась с мамой в лаборатории, переодевалась в «чучело» и бралась за работу. Начинали мы с легкого — со второго этажа. Я собирала грязные стаканы, кажется, из десяти, а может, и больше кабинетов на поднос и тащила в кухню. Израильтяне тогда в массе своей пили из стеклянных стаканов черный кофе-боц, в переводе — «грязь», что, в общем-то, недалеко от истины. Для мытья посуды в офисы тогда поставлялись не нежный «Фейри» или безобидный «Пальмолив», а едкая желтая паста в коробках, которая растиралась по посуде жестким скотчем. Я пыталась мыть в перчатках, но тогда не выдавались мягкие, типа медицинских, а были из толстой резины до локтей. В них мне не удавалось резво мыть, поэтому я мыла без перчаток. У меня всегда были мокрыми рукава и одежда на пузе, а на ладонях шелушилась и облезала кожа, и подружка Дианка с удовольствием сколупывала ее с моих рук во время уроков.

Я мыла и пела. На первом этаже было радио, и мы с ним выступали вместе, а на втором репертуар был только мой. Обычно всё начиналось с «Десятого нашего десантного батальона» и лирически заканчивалось «Звездой пленительного счастья». С лестницы я «стекала» на первый этаж под «And I’m free, free fallin...».

А на первом этаже было где развернуться. Я влетала в лобби, держа швабру как микрофон, изображала бедрами Элвиса и орала во всю глотку: «Free your mind and the rest will follow! Be colour blind, don't be so shallow!» Иногда случайно задержавшиеся на работе служащие пугались «дикой русской», летящей с воплем по скользкому полу, и жались к стенам.

Иногда друзья приезжали и забирали меня с работы прямиком на дискотеку, предусмотрительно привозя мне сменную одежду. Ведь тогда были силы, и второе дыхание, и третье, и безбашенные друзья. В те годы я виртуозно овладела умением орудовать метлой, шваброй и совком, обходить углы и искусно создавать иллюзию чистоты, но стаканы у меня блестели всегда. И ладони.

Мы проработали там несколько лет. Родители уже устроились на постоянные места, но уборку было жаль оставлять. Работа была нелегкой, но удобной для дополнительного, такого необходимого заработка. Лаборатории уже давно нет, но каждый раз, въезжая в Раанану, я почему-то ищу ее глазами...