Операция «Конспирация»

Вадим Капелян.

(из врачебных хроник конца 90-х)

В те бурные времена, когда я работал в больничной кассе (а это был конец 90-х — начало 2000-х, когда интернет ловился только у окна, а шекель был... ну, более стрессоустойчивым), в израильской медицине практиковались как явные, так и скрытые проверки. Это всё называлось красиво — «для повышения качества обслуживания». На деле же выглядело так, будто к тебе просто хотят придраться, а потом оштрафовать. Или казнить. По вкусу.

Я лично пережил чертову дюжину этих визитов — и это если считать только тех, кого я определял с ходу... Тайного проверяющего можно было вычислить почти сразу. У него, как правило, были:

1. Чисто выбритые щеки.

2. Много свободного времени.

3. Выражение лица «я тут просто спросить».

4. Подозрительно внимательно изученный стенд с правами пациента.

Кроме того, косвенные признаки: если в карточке указывались имя и фамилия Исраэль Исраэль (что в переводе практически значило «Иван Иванов»), то можно было ответственно заявить: тайный агент разоблачен. А если еще в карточке был записан адрес из центра страны… возникал резонный вопрос: за каким лешим Исраэль Исраэль из Рамат-Гана приперся на консультацию в Хайфу?

Как правило, это были мужчины среднего возраста, одетые подозрительно опрятнее израильской нормы, с живым, пытливым блеском в глазах и идиотскими вопросами. Классика жанра. — Объясни мне, почему я должен лечиться именно у тебя? В чем именно ты хорош? — спрашивал один такой Джеймс Бонд тель-авивского разлива, устраиваясь поудобнее и доставая ручку, как будто сейчас будет подписывать мир на Ближнем Востоке.

А я… я очень любил такие моменты. Это был мой личный стендап. — Уважаемый лакох самуй (לקוח סמוי — тайный клиент), — говорил я с самой доброй улыбкой, — ты мне вообще нахер не нужен. Ты только тратишь моё время на всю эту бюрократическую хрень. А хорош я… ну, скажем, в сексе. Но тебе это, надеюсь, ни к чему. Или?..

Нужно было видеть его лицо в этот момент — оно полностью компенсировало весь геморрой этих проверок. После этого в их отчетах в графе «врач» появлялась загадочная формулировка: «Дерзок. Умен. Опрятен. Прозорлив. И слегка… агрессивен». А рядом — пометка карандашом: «Рекомендован к наблюдению».

Но, несмотря на это, они все почему-то ставили мне наивысшую итоговую оценку. Видимо, за артистизм…

Не все мои коллеги были так же прозорливы. В маленькую клинику на севере, в небольшом, но исторически известном городке, пожаловал такой скрытый проверяющий. Попал он не к кому-нибудь, а к самому главному врачу — мужчине дородному, вальяжному, крупногабаритному. При всем при этом — обладателю «испанской» бородки, бархатистого, убедительного голоса и манеры разговора, как будто он озвучивал рекламу сигар в 90-х.

И вот на провокационный вопрос проверяющего: «Почему я вообще должен лечиться именно здесь?» — врач посмотрел на него с загадочной полуулыбкой, наклонился вперед и интимным голосом, достойным психотерапевта-ловеласа, произнес: — А ты и не должен! Тут всё — какашка. Ихса! Ты — достойный человек, ты заслуживаешь большего! Ты должен лечиться у меня. Только у меня. В частной клинике. Я тебе там и скидку сделаю, и кофе предложу, и виски после лечения — как полагается у уважающих себя людей.

А потом, чтоб уже сгореть красиво и без шансов, он плавным движением вытащил визитку и торжественно вложил её в руку проверяющего, как будто вручал оливковую ветвь мира. Это было примерно как если бы Штирлиц вошел в кабинет Мюллера, станцевал гопака, выдул пол-литра самогона и швырнул в него партбилет со словами: «А теперь угадай, кто тут спалился!»

Ещё веселее проходили приемы, когда приезжали официальные проверяющие — от больничной кассы или от самого грозного и непредсказуемого органа в стране — Министерства здравоохранения. С ними надо было быть особенно вежливым, собранным, серьезным. Ну, вы понимаете — как будто ты не в Израиле, а на симуляции швейцарской клиники.

Помню один такой визит. Я вел прием, в кресло уселась пациентка, пришедшая на консультацию. — Доктор, шалахта оти лаасот цилюм порнографии! (Доктор, ты послал меня сделать порнографический снимок!) — высокомерно заявила она. Мы с проверяющим поперхнулись. — Улай панорами? (Может, панорамный?) — робко, с надеждой спросил я. — Улай… Ма зэ мешанэ? (Может быть… Какая разница?) — равнодушно пожала она плечами.

Проверяющий уже не сдерживался — ржал тихо, но с вибрацией, как неисправный кондиционер. Слезы потекли по щекам, очки запотели, планшет задрожал. — Позволь мне объяснить тебе разницу, — сказал я, повернувшись к ней, как преподаватель анатомии к первокурснице. — На всякий случай. На будущее. Чтобы в следующий раз ты не устроила международный скандал в рентген-кабинете.

Но следующая пациентка побила все рекорды того длинного дня. Она вошла в кабинет уверенной походкой и с огромным, пухлым конвертом в руках. Торжественно вручила его мне, уселась в кресло и, не моргнув глазом, заявила: — Доктор, вот моя томография челюстей!

Я открыл конверт. Посмотрел на снимки. Поморгал. Посмотрел снова. Мозг завис, как старый компьютер на открытии браузера. Судя по лицу проверяющего, который подошел ближе и заглянул мне через плечо, — он тоже впал в ступор. У нас был момент коллективной растерянности. Как у археологов, нашедших вместо древней амфоры микроволновку.

Через пару секунд меня осенило. Пациентка… перепутала конверты. Вместо томографии челюстей она принесла маммографию — рентген молочных желез. Справедливости ради — и то, и другое тогда делали в одном месте. Пациентка, сидящая ко мне спиной, тем временем обеспокоилась затянувшейся паузой: — Ну что там с моими зубами? — с тревогой спросила она. — Понятия не имею! — честно ответил я.

Судя по реакции проверяющего, до него уже тоже дошло, что я держу в руках… Он тихо похрюкивал. — Очень плохо! — возмутилась она. — Я, между прочим, делала дорогущий снимок! Ты что, вообще ничего не понимаешь?

Проверяющий снова плакал. На него было жалко смотреть. Я тоже сдерживался из последних сил… — Это не совсем моя специализация, я больше… любитель, но, по-моему, у тебя всё в порядке… с грудью. Обеими причем! На пять с плюсом.

Проверяющий валялся на полу, у него уже были конвульсии. Моя ассистентка тихонько икала от смеха в углу. Наконец меня тоже прорвало, я начал ржать, как сивый мерин. Обиженная пациентка резко развернулась к нам, ошарашенно посмотрела на нас, на снимки в моей руке и… до нее дошло. Она присоединилась к нашему хору истерического веселья...

Потом, когда она уже вышла из кабинета, проверяющий сочувствующе положил руку мне на плечо, словно мы были собратьями по оружию, и спросил: — Кулям по дфуким? (Они тут все ебанутые?) На что я ему честно ответил: — Самых ебанутых ты еще не видел…

Он посмотрел на меня с уважением: — Держись, брат! Люди везде одинаковые. Хотя, конечно, у вас тут… это уже ближе к искусству.

Проверяющий ушел позже обычного. Всё никак не мог отойти. То смеялся про себя, то качал головой, то смотрел на меня с выражением: «Не позавидуешь тебе, брат. У вас тут, конечно, фронт без линии обороны». На прощание он крепко пожал мне руку и сказал: — Не знаю, как ты это выдерживаешь каждый день.

Я пожал плечами: — Не знаю тоже. Но каждый раз, когда думаю, что всё, хватит, вдруг приходит такая вот пациентка… с грудью вместо зубов — и день снова удался.

Когда за ним закрылась дверь, я остался один. Оглянулся. Вроде всё то же, как и всегда. Не Рио-де-Жанейро, конечно… Но есть в этом месте что-то… живое. Нелепое, тёплое, человеческое. И поэтому, как ни странно, в этом хаосе, бардаке и неразберихе я находился на своём месте. И, пожалуй, всё было именно так, как должно быть.