О борьбе за справедливость, вольной и классической...

Becker-Orah

Начну с того, что это было давно, почти тридцать лет назад. Где-то в 1996–1997 годах.

Я год проработала в пнимие «Бейт Шабтай Леви», в очень тяжелой группе, которая называлась «мерказ хирум». Сама пнимия была предназначена для маленьких детей — от рождения и до первого класса. Групп было несколько, по возрастам: от рождения до года, от года до двух с половиной и так далее. Все дети были из очень неблагополучных семей: наркоманов, проституток... Их родители были лишены не родительских прав, а права опеки.

Ну, а я попала в «мерказ хирум». Это была самая тяжелая группа. Детей соцслужба отбирала у родителей по разным причинам и помещала к нам. Дети были разные: кто-то развит, кто-то не говорил, не знал и не умел делать элементарных вещей: есть, ходить в туалет, мыться.

Перед Рош а-Шана наша старшая вызвала меня в свой мисрад и сказала, что решила наградить меня почетной грамотой как лучшего работника года. После праздников было назначено собрание, где эту грамоту мне должны были вручать. Старшая сказала, что на холь а-моэд она взяла выходной и думает, кого назначить ответственной. В прерогативу входило: составлять график работы по группам, следить за общим порядком, включая встречи родителей с детьми, оформление документов и т. д. Короче, она ушла в отпуск, а мы продолжали работать как обычно.

Как-то во второй день Суккота я поехала на работу на такси. В такси, кроме меня, были еще две воспитательницы из разных групп. Я сидела впереди, а арабка и марокканка — сзади. Марокканка говорит:

— Вот у русских нет ничего святого. Для них Судный день ничего не значит. Они его и не соблюдают. Едят, телевизор смотрят... Я знаю! Они вообще не евреи.

Тогда арабка ей говорит:

— Ну, зачем ты так говоришь о русских... Они разные. И вообще, Ора с нами в машине.

Тогда эта Шуля говорит:

— Я не говорю об Оре, я говорю обо всех...

Вот мы приехали на работу. Каждая — в свою группу. Вечер. Я детей помыла, покормила, уложила спать. Вдруг стук в дверь — Шуля из соседней группы. Спрашивает:

— Ора, что ты сделала детям поесть?

Я отвечаю:

— Салат и омлет.

Шуля мне:

— Ты можешь помочь мне? У меня в группе есть больной ребенок, и у меня нет времени приготовить им поесть. Ну, я быстро нарезала салат, сделала омлет и пошла с двумя салатниками в её группу. Смотрю — вокруг стола сидят голодные дети (её группа была от 2,5 до 4 лет) и ждут только меня. Я быстро разложила по тарелкам омлет и салат, и дети стали есть.

Вечером все воспитатели, уложив детей, сидели в общем коридоре. И вдруг я слышу Шулу. Она изрекает:

— Я религиозный человек, соблюдающий традиции. Не зажигаю огонь в праздники и шаббат, и я попросила Ору сделать мне омлет...

Я, как это услышала, сразу вышла из группы (дверь была у меня приоткрыта, и я слышала весь этот разговор), злая:

— Что ты сказала? Ты огонь не зажигаешь в шаббат и праздники? И попросила Ору зажечь огонь и сделать тебе омлет, как будто я шабес-гой?! Я знаю, что я настоящая еврейка во всех поколениях. А ты, приехавшая из Марокко, этого точно не знаешь и с какого дерева тебя сняли — не помнишь. Если ты такая религиозная, что же ты работаешь в шаббат и праздники, на такси ездишь, дополнительные деньги получаешь? Купи себе платок, иди в синагогу и молись, и не работай в шаббат и праздники!

Другие воспитатели от меня такой реакции не ожидали. Я обычно достаточно выдержанный человек. Все молча встали и разошлись по своим комнатам. Без комментариев.

Через день я узнала, что старшая, не найдя никого, кто бы её замещал, назначила в каждой группе «ватику» (ту, кто дольше проработал) составлять график. В нашей группе такой была Кинерет, которая проработала лет пять. И вот прихожу я на работу и вижу новый сидур авода на следующую неделю. Если раньше мы все (нас было трое) работали одинаково, по одинаковому количеству часов, то на следующей неделе Кинерет уменьшила мне количество рабочих часов до шести, увеличив свои до девяти. Я спрашиваю:

— Кинерет, что это такое? Почему такой график работы странный и несправедливый?

Она мне отвечает:

— В эти праздники у меня было много расходов, мне пришлось зайти в «минус». Я должна его закрыть.

Я ей отвечаю, что это несправедливо — решать свои финансовые проблемы за мой счет, и я требую изменения графика работы (так, как это было раньше) еще сегодня.

Я пропустила удар. Вместо того чтобы пойти пожаловаться директору интерната, я этого не сделала, забыв, что лучшая защита — это нападение. На следующий день меня вызывает директор интерната и говорит:

— Ты уволена! Можешь уходить. На этой неделе две работницы пожаловались на твоё поведение. Мне все равно, что тебя выбрали лучшим работником года. Ты встала в плохие отношения с коллегами, и я тебя увольняю прямо сейчас, можешь уходить домой. И я не буду ничего выслушивать — кто был прав или виноват. Две работницы на тебя пожаловались, и этого достаточно.

Сказать, что я была в шоке, — ничего не сказать. Шла домой, а слезы стояли в глазах.

Муж дома:

– Надо подавать в суд. Они не имеют никакого права так тебя увольнять. Мы им напишем письмо, что это незаконно.

Написали, отправили — никакой реакции. Правда, одна реакция была: старшая позвонила, пыталась что-то объяснять. Сказала, что директор очень жесткая, она не любит разбираться и не любит конфликты, что она (старшая) очень сожалеет, что так со мной получилось...

И я пошла в Бейт-дин ле-авода. Написала заявление. Назначили суд. На суде рассказала, как было, за что меня уволили. Судья решил, что мне должны выплатить всё, что положено, и, кроме того, оплатить все судебные издержки.

Вот такой рассказ из жизни.