90-е. Наш путь в другую жизнь

Vladimir Yanovsky

Почему-то этот день остался в памяти не драмой. Не слезами. А странной упорядоченностью. Всё шло по пунктам. Галочки проставлялись сами. Нас как будто аккуратно стирали из одной жизни, но в другую ещё не вписали. Так и висели между строчками.

Вокзал

Уходящие вдаль перроны, тяжёлые пролёты, высокие залы с эхом. Это было место, где ничего не менялось десятилетиями. Интерьеры, придуманные навсегда. Только сейчас мы были не просто пассажирами. Мы были теми, кто уезжает навсегда. Чувствуете разницу? А пафоса не было.

Поезд «Ленинград – Будапешт»

Две точки на карте. Как будто между ними просто рельсы, а не вся эта... ну, вы понимаете. Границы, проверки, вопросы. Пропасть, в общем.

Паспортов у нас не было. Мы сдали их в ОВИР. Их просто забрали, как ключи от квартиры, в которую вы больше не вернётесь.

На руках остались зелёные бумажки — израильские визы. Они были теперь всем: документами, пропуском, доказательством, что мы вообще приличные люди, а не космополиты безродные.

С родителями прощались молча. Почти. Слова мешали. Обнимались долго — для вокзала слишком долго, для жизни катастрофически мало. Слёзы были. Но как-то... сдержанно. Вокзал не располагал к откровенности.

Купе оказалось забито баулами. Не нашими. Огромными, набитыми чужой жизнью, чужими планами и тревогами. Мы сидели среди них и старались не задевать локтями чужое будущее.

Где-то на перегоне появился попутчик. Слишком приветливый. Предложил «по-дружески» спрятать лишние доллары, сверх разрешённых двухсот. Мы отказались. Наши «несметные богатства» были задекларированы в таллинском банке. Никакой контрабанды. Просто декларация. Хотя само это слово тогда звучало как авантюра.

С нами ехал Илья. Американец уже. То есть был нашим, а теперь американец. Для продления визы ему надо было выехать и снова въехать. Его присутствие успокаивало. Он был живым доказательством, что граница не всегда конец маршрута.

Поезд тронулся. Ленинград стал медленно уплывать назад. Словно декорация, которую убирают после спектакля. Мы ехали с зелёными бумажками вместо паспортов. И с чужими баулами. С ощущением, что впереди точно что-то будет. Что именно? На другом языке? Пока непонятно.

Илья настоятельно советовал не торопиться. Неделю в Будапеште — обязательно, говорил он. Просто погулять, посмотреть по сторонам и привести мысли и чувства в порядок.

Поэтому, минуя женщину с табличкой Сохнута, мы пошли в сторону города.

Это была наша первая заграница. Настоящая. С большими витринами и товарами, которые лежали там просто так, без талонов и очередей. Мы нашли комнату на неделю. Самую обычную. И удивляло буквально всё: улыбки продавцов, тишина, деньги, которые выглядели по-другому.

Но спокойствие длилось недолго. Дня три. В Будапеште появились люди из Румынии, особенно из Трансильвании, и среди них было немало тех, кто пересекал границу нелегально в поисках лучшей жизни.

Появилось много полиции. В какой-то опереточной форме. И с непременными усами. Они ходили группами и проверяли документы у тех, кто выглядел сомнительно.

А у нас были только израильские визы. Которые в лучшем случае могли сойти за читательский билет.

Мы выглядели вполне интеллигентно. Именно это пугало. Потому что в таких местах важно не кто ты, а можешь ли внятно рассказать о себе. А как объяснить усатому сержанту, который кроме венгерского не говорит ни на каком другом языке, что ты не турист и не нелегал, а советский еврей в процессе репатриации?

Мы стали ходить осторожнее, избегать людных мест, переходить на другую сторону улицы при виде формы. И довольно быстро поняли простую вещь: в Будапеште нас никто не ждёт. Здесь ты либо турист с паспортом, либо нелегал.

Решение оказалось простым и окончательным — мы прерываем будапештские каникулы и летим в Израиль.

Будапешт жил своей жизнью. Светились витрины, люди пили кофе. А мы вернулись на вокзал. На тот же перрон, куда приходили поезда из СССР.

На перроне стоял другой представитель Сохнута. Подошли к нему и почти буднично сказали:

— Мы из Ленинграда. Летим в Израиль. Он посмотрел на нас с удивлением:

— Поезд из Ленинграда ещё не пришёл.

Мы переглянулись и пошутили:

— Поезд не пришёл, а евреи уже здесь. Шутка повисла в воздухе.

— Пока поедете с нами. А дальше решим, что с вами делать.

Хорошее начало для новой жизни. Не правда ли?

Наконец поезд из Ленинграда прибыл. На перроне появились чемоданы и баулы. Те самые, перетянутые шпагатом, с фамилиями, написанными шариковой ручкой, словно у школьников, отправляющихся в пионерлагерь.

Люди выходили плотным потоком. Улыбок не было. Скорее сосредоточенность. Как перед пересадкой, когда важно не пропустить следующий состав.

Нас собрали быстро. Посадили в автобус. Водитель молчал и курил в окно. Представитель Сохнута сидел впереди. Иногда оборачивался, проверял, на месте ли мы. Как будто мы могли выпрыгнуть на ходу.

Марина смотрела на улицы. Я смотрел на неё, пытался понять, о чём она думает. Но спрашивать не стал. Иногда лучше не знать.

Привезли нас в здание на окраине — общежитие. Или что-то в этом роде. Советская архитектура, только не советская. Похоже, но чуть-чуть не то.

— Тут переночуете, — сказал представитель Сохнута. — Завтра летим в Израиль.

Комната оказалась простой. Две кровати, стол, окно без штор. Пахло чужими вещами и чужой жизнью. Мы поставили чемодан у стены и почти сразу рухнули спать, не раздеваясь. Усталость была не физической. Другой.

Утром нас разбудили рано. Завтрак был в столовой на первом этаже. Там уже сидели люди. Много людей. Все как мы. С растерянными лицами и чемоданами под ногами. Кто-то спрашивал, когда вылетаем. Кто-то жаловался на комнаты. Кто-то просто молча ел.

На столе стояли странные баночки. Я взял одну, понюхал. Не понял.

— Это хумус, — сказал сосед по столу. — Привыкните.

На вкус он был чем-то средним между недоваренным горохом и на вид напоминал шпаклёвку. Привыкать не хотелось.

После завтрака нас собрали на лекцию об Израиле. Рядом с лектором стоял огромный кувшин с водой. К концу лекции кувшин опустел.

«В Израиле надо много пить», — подвёл он итог. В зале послышался смешок.

Кто-то уточнил, что именно пить.

«Воду обязательно. Остальное по бюджету».

Нам объявили: сейчас отдыхаете, после обеда вылетаете. Но отдых как-то не задался. Потому что все обсуждали поездку, таможню и будущее. Даже те, у кого план был ровно один: прилететь в Израиль.

Мы тоже ждали. Пока не выяснилось, что в списках улетающих нас нет.

На вопросы мы получили смутный ответ в духе «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться». Без объяснений.

Утром следующего дня история повторилась. Нас снова не было в списках. Ответы снова были уклончивыми. Но кормили по расписанию. И это почему-то успокаивало.

После обеда к нам подошёл загорелый человек. Очень загорелый. Внимательно изучил наши бумажки. И стал задавать вопросы — уже не те, что в консульстве.

Потом появился ещё один «агент Моссада». Увёл меня в другой кабинет и начал расспрашивать, где мы пропадали три дня.

Я честно рассказал про планы на неделю в Будапеште. Про паузу и советы. Мысленно добавив: «Спасибо тебе, Илюша». Потому что то, что дозволено американцу, не всегда дозволено будущим израильтянам.

Он всё выслушал. Кивнул. И ушёл — видимо, сверять наши с Мариной версии. Которые, к счастью, совпали.

На третий день мы улетели.

В самолёте дали обед с уже знакомым хумусом. И баночкой колы. Я пошутил, что это, наверное, последняя наша бесплатная еда.

А потом внизу появилось море. Настоящее. Синее. Море исчезло, показалась земля. Жёлтая. Сухая. Никакой зелени. Просто камни и пыль.

Шасси коснулись полосы, мягко так. Профессионально. Как будто ничего особенного не происходит. А ведь для нас это была посадка в другую жизнь. Без обратного билета.

В салоне зааплодировали. Не все. Я не хлопал. Мне показалось это слишком театральным.

Аэропорт Бен-Гурион встретил нас жарой. Настоящей стеной. Вышел из самолёта и будто в сауну попал. В марте. Мы были в куртках. Кто-то даже в шапке. Смешно сейчас вспоминать.

Паспортный контроль прошли быстро. Наши зелёные бумажки здесь оказались вполне себе документами. Впервые за всю поездку кто-то улыбнулся, глядя на наши визы.

Сказали: «Добро пожаловать домой».