Мой герой. Папа.

Рами Крупник

Когда репатриировались, папе было пятьдесят четыре, и начинал он практически с нуля: мы жили в Беэр-Шеве, и через восемь месяцев папа устроился учителем математики в школе недалеко от Газы.

Посёлок находился в сорока пяти километрах от дома, и каждый день в шесть тридцать утра папу забирала «асаа» (подвозка). Конь был не дарёный, но и такому коню в зубы не смотрели. Папа был с очень базовым ивритом, и в его возрасте найти работу по профессии считалось чудом.

В школе над папой буквально издевались. Расписание составлялось так, что обычно у него был первый или второй урок, а потом трёх-четырёхчасовое «окно». Следующий урок могли назначить сразу после урока физкультуры. Дети приходили после спорта разгорячённые, уставшие и абсолютно не готовые внимать формулам и решать задачи. Другим учителям математики расписание составлялось плотнее, без «окон», так, чтобы посреди недели был свободный день и, разумеется, без последних уроков.

Во время «окон» папа сидел в учительской или, если не было очень жарко, во дворе на лавочке. Времени зря не терял — учил иврит или решал задачи. На переменах решал задачи для других учителей математики — те списывали его решения, а потом преподавали классу, выдавая за свои.

Сначала он преподавал в самых слабых классах. Несмотря на очень базовый иврит, поднял успеваемость. Позже ему доверили лучшие классы, и при нём количество сдавших на аттестат в школе побило все предыдущие рекорды.

Через семь-восемь лет работы на папу пожаловалась девочка. Она сказала, что папа не так до неё дотронулся. Чтобы понимать абсурдность жалобы, надо знать моего папу, а вам придётся верить мне на слово: добрее и порядочнее человека я не знаю. Сказать, что папа переживал, — значит ничего не сказать. Передать, как он переживал, невозможно. Про бессонные ночи и приступы головной боли знает только мама.

В 1995–1996 годах я уже учился в Хайфе на юридическом факультете и, хотя казалось, что ничем не мог помочь, приехал с папой встречаться с директором школы. О директоре у меня ещё до этого было мнение, что тот мерзавец. Из-за папиных расписаний, да. И из-за постоянных унижений — папа нам далеко не обо всём рассказывал, но всё-всё-всё утаить не получалось.

Мы зашли в кабинет. Внешне директор не разочаровал — самодовольный мерзкий тип. На голове седой ёжик, как у начальника тюрьмы в голливудском кино, и такие же очочки — будто с него роль писали. В те годы в Израиле ещё было много выходцев из стран Северной Африки, которым важно было мстить ашкеназам. А выходцев из СНГ они вообще считали второсортными. Вот и директор вымещал на папе собственную ущербность, потому что мог.

Мы поговорили минут пятнадцать. Директор смотрел на меня снисходительно, оценивающе. Я соврал, что думаю обратиться к уголовному адвокату, которого знаю. Директор ответил, что пока не надо. Вряд ли я папе на самом деле помог, но директор увидел, что у беспомощного репатрианта сын без пяти минут юрист, и задумался. Возможно, понял, что не за горами обратка, хотя я блефовал.

Не знаю за что, но папа меня после встречи благодарил. Говорил, что стал чувствовать себя увереннее в школе. Через несколько месяцев папе сказали, что девочка обманывала. Как будто мы раньше не знали! Оказалось, она обиделась на плохую оценку и оговорила папу. Потом созналась всем, что соврала.

Я до сих пор не знаю, когда именно девочка во всём созналась и знал ли директор об этом, когда мы с папой к нему приезжали. С тех пор почти тридцать лет прошло — надеюсь, тот директор давно жарится в специальном, именно для него заготовленном котле для садистов с комплексами.

Ещё через несколько лет папа вышел на пенсию.

Я уже публиковал этот текст на своей странице в марте. Решил выложить в группе тоже. Потому что мой папа — герой. Можно и по-другому: мой герой. Учитель-методист, завуч, с тысячами благодарных учеников за сорок пять лет стажа. Легенда. Само то, что папа смог преподавать на иврите сразу после репатриации, стоит не меньше всех его достижений до переезда.