Мельцарут — зэ оманут

(или как я ненадолго вошёл в мир «высокой» кухни)

Vladimir Yanovsky

Мы сняли квартиру, пошли в ульпан и быстро поняли одну простую вещь: кушать хочется каждый день. С нашим уровнем иврита выбор вакансий был богат: либо мыть то, что грязно, либо таскать то, что тяжело. Желательно молча.

Мы жили на Дизенгоф, работа нашлась на параллельной Бен-Йехуда. Ресторан «Мон Жардан». Вывеска обещала парижский шик. По сути, это был добротный румынский ресторан с ашкеназской кухней. Там я и устроился работать. Не поваром. Не официантом. В иерархии этого заведения я занимал должность «кольбойника». Мыл посуду, варил кофе, таскал ящики с овощами. Короче, был никем, но занимался всем.

Официанты были солидные, лет сорока-пятидесяти. В своих синих брюках и белых рубашках они напоминали британских лордов в изгнании. Амнон — высокий, лысеющий, немного говорил по-русски. Любил повторять: «Мельцарут — зэ оманут» (Официантское дело — это искусство). «Клиент приходит не поесть. Он приходит за уважением. Понял?» Я кивал, оттирая пригоревшую кастрюлю.

На кассе сидела Рива — жена хозяина. Под шестьдесят, блондинка с яркой помадой и причёской, будто из рекламы лака сильной фиксации. Следила за всем: за салфетками, за свежестью хлеба. Особенно за тем, чтобы я не болтался без дела.

У ресторана была маленькая веранда. Три столика под навесом. Там обычно сидели завсегдатаи. Среди них был один — я узнал его сразу. Исраэль Поляков. Из трио «А-Гашаш А-Хивер». Те самые «Гашашим», которых крутили по телевизору. Их шутки знали наизусть. Он приходил раз в неделю. Один. Садился у окна на веранде. Заказывал шницель, компот. Читал газету. Амнон обслуживал его с особым вниманием. Из кухни было видно Полякова. Человек, который смешил всю страну, сидел над шницелем. Ел. Запивал компотом. Как все.

Однажды я собирал посуду на веранде. Поляков сидел за своим столиком с газетой. По дороге из ульпана Гордон Марина зашла навестить меня. Мы разговаривали. По-русски. Тихо, но Поляков услышал. Он отложил газету. Посмотрел на нас.

— Простите, — сказал он по-русски. С акцентом, но чётко. — Вы недавно здесь?

— Шана ва-хеци (Год и полгода).

— Откуда?

— Ленинград.

Он кивнул.

— Я тоже. Точнее, родители. Из Киева. Слушай, — сказал он. — Если хочешь сменить работу… Пашанель, наш импресарио, готовит новую постановку. Мюзикл. Ищет рабочих сцены. Свет, декорации, всё такое.

Он достал ручку. Написал на салфетке телефон. «Позвони. Скажи, что от Поли. Может, пригодишься». Протянул мне салфетку. Я поблагодарил и сунул салфетку в карман. Кроме этого случая ничего не изменилось. Я всё так же мыл посуду, варил кофе, таскал ящики. Просто теперь у меня в кармане лежала салфетка. Я о ней почти забыл.

Всё случилось в одну из пятниц. Ресторан был забит. Кухня шипела и дымила. Три официанта метались между столиками, застряв с заказами. Я у раковины. Горы тарелок. Амнон влетает на кухню. Глаза безумные.

— Влади, нужна твоя помощь! Подводит меня к большой керамической миске. Тяжёлая. Горячая. От неё идёт пар, и в ней булькает что-то густое, жирное.

— Видишь? — показывает на миску. Я киваю.

— Стол номер пять. Пожилая пара. Неси аккуратно. Не спеши. Ставишь в центр. Улыбаешься. Говоришь: «Бе-теавон».

И вручает мне этот «священный сосуд». Я беру. Тяжело. Горячо. Иду через кухню. Дверь. Зал. Несу. Осторожно. Как сапёр по минному полю. Стол номер пять. Ещё пять метров. Четыре. Три...

Мой локоть задевает спинку стула. Кто-то резко отодвинулся. Я шагнул в сторону. Миска накренилась. Чолнт выплеснулся. Густой, горячий. Прямо на белую скатерть стола номер три. И на платье дамы. Фасолина медленно, с достоинством, сползала по платью. Казалось, она выбирает складку поуютнее, чтобы оставить жирный след моей неудачи.

Мужчина вскочил: «Ма зэ?!» Дама не сводила глаз с пятна: «Ой! Платье! Смотри, платье!»

— Слиха, — бормотал я. — Ани… ло бэ-кавана… (Я не нарочно).

— Эйзо слиха?! (Какое извините?!) — мужчина побагровел. — У жены новое платье! Понимаешь?! Новое! Дама краснела. Пятно расплывалось. — Это безобразие! — кричал мужчина. — Кого вы вообще берёте на работу?!

Амнон примчался со свежей скатертью. Сменил быстро, извинялся. Но пара уже вставала. Мужчина швырнул на стол купюру. «Мы больше сюда не придём! Никогда!»

Они ушли. Зал затих. Рива медленно встала из-за кассы. Подошла к столу. Посмотрела на пятно, которое Амнон не успел стереть. Потом на меня.

— Иди на кухню, — сказала она тихо. Я пошёл. Она зашла следом. Закрыла дверь.

— Слушай, — сказала по-русски. — Ты хороший парень. Работящий. Честный. Но это не твоё.

— Я могу научиться…

— Нет, — покачала головой. — Видно же. Ты думаешь, прежде чем сделать. У тебя интеллект на лице написан, а здесь надо просто бегать.

Она подошла к кассе. Достала конверт. «Зарплата за неделю. И ещё немного сверху. Не расстраивайся, мотек. Найдёшь что-то своё. Обязательно найдёшь».

Я взял конверт. Посмотрел на неё.

— Спасибо.

— Бе-ацлаха (Удачи), — кивнула она.

Вышел на Бен-Йехуда. Вечер. Тель-Авив. Люди гуляют. В руках конверт. Руки пахнут чолнтом. Я сунул конверт в карман и нащупал салфетку.

Вспоминаю: Пашанель. Мюзикл. Рабочие сцены. На следующий день я позвонил. Через неделю начал работать на мюзикле «Йосеф и его полосатая рубашка». Там я познакомился с Максимом Леонидовым.

С тех пор чолнт я не ем. Принципиально.