Исход

Irene Boleslavsky

Лето 1990 года. Жизнь наша советская так и тянулась в безнадежных попытках всунуть ее в рамки предрассудков, в надеждах, что всё как-то само собой образуется, вплоть до нашего скоропалительного решения об отъезде в Израиль.

К моменту оформления виз я была уже на четвертом месяце беременности моей дочкой Габи. Чувствовала я себя отвратительно. На работе бывала редко, появлялась только на занятиях в аспирантуре, которую мой честный завкафедрой мне всё-таки выбил с опозданием на год, и на научных конференциях, проводимых по инерции в нашем институте. Я старалась не думать о сложностях, ожидающих меня в Израиле в случае получения нами разрешения, и о трудностях с родами здесь в случае получения отказа.

Тем летом я много общалась с дедом Израилем, отцом мамы. Он очень нервничал, узнав о нашем решении об отъезде, делал вид, что не замечает мой растущий живот.

— Иринушка, куда ты едешь? Ты же ничего об Израиле не знаешь! Это ужасное место для жизни! Там жарко, нет воды и нет работы. Туда едут все наши советские евреи, ты представляешь, как там тяжело будет с работой?! А Даничка, маме тайер, будет там воевать?!

— Дедушка, откуда ты знаешь?

И тут дед рассказал мне свою страшную тайну. Оказывается, будучи молодым, он побывал в Палестине. В 1925 году в Палестину был свободный выезд, и дед, живший тогда в Одессе молодой парень, сел на пароход и поплыл в далекую Палестину к родственникам матери, жившим в Иерусалиме.

— Дед, что же ты раньше молчал, что у нас есть в Израиле родственники! — налетела на него я. — Нам вызов делали чужие люди, и неизвестно, дадут ли еще разрешение на выезд. Эх ты...

— Плохая там жизнь. Евреев там очень мало, только арабы и англичане. Родственники мои жили в страшной бедности, голодали. Большая семья. Дядя сильно болел. Я сразу по приезде устроился на каменоломню, знаешь, они стены домов отделывают таким белым красивым камнем. Так вот я все руки стер до кровавых мозолей на такой каменоломне, получил первую зарплату, половину отдал дяде, а на оставшиеся деньги купил обратный билет в Одессу. Если бы я кому-то это рассказал, ты бы никогда не родилась! — уверенно подытожил свой ошеломивший меня рассказ дед. Похвалил мой обед и озабоченный ушел домой.

На следующий день он пришел утром. Без обычных продуктов, добытых в длинных очередях. Решительно сел за стол на кухне.

— Сядь! — сказал он. Я налила ему чай в стакан с подстаканником, как он любил. — Я решил ехать с тобой, — он посмотрел со страхом на мой живот. — Ты знаешь, я вчера на кладбище был. Посоветовался с Полей (бабушкой). Она считает, я должен тебе помочь, — дед прослезился.

— Ну что ты, дед, ты ведь не хотел ехать, да и родители без тебя тут с голоду погибнут. Папа вот заболел. Мы устроимся, приедете вместе к нам потом, всем легче будет, — растроганная его самопожертвованием, я чуть не плакала.

— Нет, Иринушка, я должен помочь тебе, больше некому. Вот только выбью «у них» добавку к пенсии, в газете написали — ветеранам войны положено, и сразу подам документы на выезд.

— Дед, какую добавку, к какой пенсии, брось, холоймес всё это. В стране бешеная инфляция. Не ходи туда! — предчувствуя беду, уговаривала я деда.

На следующий день около полудня меня позвала к телефону соседка (телефона у нас в квартире не было, несмотря на неоднократные попытки провести линию). Звонила соседка родителей. Старая еврейская женщина, симпатизировавшая красавцу-деду, сквозь плач сообщала, что дед упал на улице и еле добрался домой. Я, не чувствуя ног, помчалась к нему. Вбежав в открытую дверь квартиры, я увидела лежащего на полу корчащегося от боли деда. Возле него на коленях стояла соседка, пытаясь его поднять. Я бросилась ей помогать. «Ты что, нельзя тебе, мейдале, побудь с ним, я сейчас соседей позову». Какие-то люди перенесли деда на его неизменный вечный сундук. Дед стонал, проклиная коммунистов.

В тот день он с утра пришел в военкомат за ответом по поводу прибавки к пенсии. Служащий в отделе ветеранов объявил ему, что все военные документы, тщательно им хранимые долгие годы, потеряны какой-то новой сотрудницей. Вне себя от горя дед вышел из военкомата и по инерции зашел в рядом расположенный овощной магазин. Там он набрал две сумки овощей и при выходе поскользнулся на арбузной корке. Потом кое-как дотащился домой и дома уже упал в коридоре. Он, наверное, как когда-то на войне, из последних сил дошедший до победы, дошел до дома с полными сумками.

— Иринушка, я сломал себе ногу, что я наделал! — причитал дед.

Я позвонила в скорую. В трубке поинтересовались, сколько деду лет. «Восемьдесят два», — честно ответила я. Примчался с работы муж. Скорая не приехала. Я позвонила Косте. Костя прислал своего брата-травматолога.

— Перелом шейки бедра, — вынес приговор Костин брат. — Завтра привозите его в травматологию. Будем оперировать.

К вечеру вернулись домой мои родители, отдыхавшие на Иссык-Куле. Дед плакал, боялся операции. Мы уговаривали его рискнуть. Обещали лучшего хирурга и анестезиолога-еврея Шапиро. Дед согласился.

На следующий день мы с мужем отвезли его в республиканскую травматологию. Обостренное беременностью мое обоняние узнало знакомый ненавистный запах советской больницы. Обстановка в отделении вполне подходила для съемок художественного фильма про фронтовой госпиталь времен Второй мировой войны. Жертвы межнационального киргизско-узбекского конфликта с огнестрельными ранениями и многочисленными травмами битком заполняли отделение. Кровати с несвежим бельем стояли практически вплотную друг к другу. Жара и вонь дополняли дикую картину.

Дед, видимо, подумал о том же.

— Вам нужно как можно скорее уезжать отсюда, — сказал он грустно.

— Вот прооперируем тебя, а там видно будет! — бодро уверила я его. — Потерпи немного, через несколько дней должен вернуться из отпуска лучший анестезиолог, доктор Шапиро. Для тебя самое главное — правильный наркоз. Так что ты уж потерпи тут, мы тебя домой не возьмем, видишь, какая проблема с местами, раз уж попал сюда — имеет смысл дождаться операции у хорошего доктора.

– Дед, а почему тебе рану на ноге не обработали? — заметила я его разбитое колено.

— Говорят, зеленка у них кончилась! — усмехнулся дед.

Я съездила на такси домой и привезла перевязочный материал из домашних дедовских запасов, которые на всякий «советский» случай всегда были заботливо заготовлены им в кладовке. Вернувшись в больницу, я обратилась к медсестре с просьбой перевязать деду ногу. Сестра выжидающе посмотрела на меня. Не дождавшись, видимо, денег (от ужаса я туго соображала), она гордо ушла. Я промыла деду рану и перевязала его. Дед, наблюдая, как тяжело мне двигаться с моим животом в тесном проходе между кроватями, резко сказал:

— Чтобы до моей операции я тебя тут больше не видел. Пришли ко мне мужа.

Муж приходил к деду в свой рабочий перерыв и вечером, предварительно заехав ко мне за свежим обедом. Дед, почувствовав заботу семьи, успокоился и, несмотря на физические страдания, держался молодцом. Между тем мы получили разрешение на выезд, и муж уехал в Москву за визами. Вернулся через два дня с билетами на самолет через десять дней.

— Как же мы оставим его здесь? — плакала я.

— Я взял пока билеты, если будет необходимость, потом в консульстве поменяю. Поставленный жизнью в тяжелые условия, мой муж достойно справлялся с малоразрешимыми задачами. Он даже сам подал документы деда на выезд, сфотографировав его в больнице на визу, надев на старика принесенный из дома пиджак. Дед пытался шутить и поддерживать нас в нашей напрасной суете. И всё же мы пытались сделать всё от нас зависящее. Операция прошла успешно. Благодаря умелым действиям доктора Шапиро (работающего сейчас в больнице Тель-ха-Шомер в Рамат-Гане), дед правильно вышел из наркоза.

– Герой вы у нас, дедушка, настоящий, — похвалил он деда после операции.

Дед гордо улыбнулся. Мы забрали его домой через два дня. Муж опять полетел в Москву и поменял билеты в Израиль. Теперь мы должны были вместо самолета добираться поездом через Будапешт. У нас оставался еще месяц на то, чтобы «поднять» деда.

Последние наши три недели на родине напоминали плохой сценарий фильма о «белой» эмиграции. Каждый день муж пропадал у родителей, пытаясь заставить слабеющего деда ходить на костылях. Продукты катастрофически исчезали из магазинов, а стоять в очередях теперь было некому. Наша отъезжающая братия пыталась в спешке найти нам хотя бы один, дефицитный в условиях массового бегства из Киргизии некиргизов, ящик для отправки багажа. Наконец Миша Большой, наш друг, отдал нам свой разбитый ящик, который все мужики в ночь перед отправкой укрепляли наспех жестяными планками. На сборы я получила от мужа один день. «Всё это барахло — ерунда, если не устроимся по специальности — ничего не поможет», — четко прояснил он ситуацию.

Я хотела увезти с собой книги, фотографии и немногочисленные семейные реликвии, а также папину библиотеку как гарантию папиного к нам переезда. Ну куда он денется без своих книг — приедет! За один вечер мы с повзрослевшим Даником разложили по коробкам наше нажитое всей семьей немногочисленное интеллектуальное богатство и наутро поехали на таможню.

Киргизская таможня представляла собой вагонное депо, где прямо на платформах стояли готовые к эмиграции ящики. По ящикам легко можно было установить национальность беженцев из когда-то дружной фрунзенской семьи народов. Прежде всего в глаза бросались аккуратные, обитые железными уголками, как средневековыми мундирами, ящики бегущих в Германию немцев. Большие, неудобные для загрузки бардачные ящики греков были бессистемно заполнены барахлом. Ящики украинцев были самые прочные. У евреев ящики были разные, определяющие социальный статус хозяина. Наш безалаберный, наспех сколоченный ящик стоял в конце туннеля. Сверху на нем сидел наш друг — плотник Вася, с которым муж последнее перед отъездом время зарабатывал на ремонтах квартир, и добросовестно приколачивал металлическую ленту, укрепляя тару. Как показала практика, он хорошо сделал свою работу. Тонна русских книг, вывезенная нашим семейством с родины, благополучно дошла в Израиль и была перечитана впоследствии моим сыном Даником.

А тогда на таможне я с ужасом наблюдала за омерзительным вымогательством снующих между вагонами сотрудников таможни.

— Ирина Леонидовна, а вы что тут делаете? — обратился ко мне один из них. Я с трудом узнала в таможеннике своего студента, у которого недавно принимала экзамен по программированию.

— Где ваши ящики? И это всё? — удивленный студент без всякой проверки поставил печать на документах.

— Можете забивать, я вам верю. Ничего у вас нет, — он был прав. — А я вот теперь здесь. Жить-то как-то надо, да и ехать мне некуда. Так что прощайте, всего вам доброго, — улыбался мне грозный взяточник.

Вечером мы сделали отвальную. Приходили наши друзья и знакомые, остающиеся и уезжающие. Все приносили с собой еду и выпивку. С моей работы пришли только Эмма и заведующий кафедрой. Он произнес замечательную короткую речь: «Всё у них там будет хорошо. Ведь здесь они люди выдающиеся . Значит, и там будут выделяться. А там людей ценить умеют», — он залпом выпил водку.

Муж перевез нашу мебель в пустую квартиру нашего друга Кости. Куда и зачем мы едем, что ждет нас в неизвестной нам стране, что оставляем мы здесь, подгоняемые будущим ребенком и желанием начать всё сначала в новом месте, в надежде на лучшее будущее наших детей?

Последнюю бессонную ночь провели в родительской квартире, бесконечно переупаковывая нехитрый наш багаж так, чтобы каждый чемодан не весил больше двадцати килограммов. Мама обливала меня слезами, папа сильно кашлял. Дед с заострившимся, сильно постаревшим лицом просил меня прислать телеграмму, как только доберемся до места. До какого места? Накануне муж позвонил в Израиль и договорился, что мы из аэропорта заедем к нашему институтскому другу — Грише со смешной еврейской фамилией Соловейчик. Гришина семья, по нашим сведениям, уже неплохо устроилась в Реховоте, а Гришина мама с радостью сообщила мне, что готова нас принять на первое время.

Под утро я зашла в комнату деда. Он полулежал на подушках и сосредоточенно глядел в потолок. При моем появлении заулыбался и сказал:

— Сразу пришли мне телеграмму, обещаешь?

— Да, а ты обещаешь каждый день ходить на костылях и не лениться? Мы вытащим тебя через Красный Крест, как только будет готово разрешение. Мы едем первыми. Ребята наши тебе помогут: Костя, Миша Большой, Валера. Дед недоверчиво посмотрел на меня.

— Детей береги. Если будет девочка — назови Полей. Бабушка без имени лежит. Ну, иди. Отдохни перед дорогой.

Я поцеловала его в горячий лоб. В последний раз.

Во Фрунзенском аэропорту нас провожала отъездная братия в полном составе. Билеты до Москвы муж смог достать в разных самолетах: предполагалось, что я полечу с Даником, а он прилетит следующим рейсом. Накануне Костя умудрился всё же поменять нам билеты на один самолет, так что одной глобальной проблемой стало меньше. Перед посадкой нас еще раз заставили переупаковывать чемоданы, перекладывать англо-русские словари из одного чемодана в другой. Мама с папой плакали, а мужики наши уговаривали их, что всё с нами будет хорошо. Не в состоянии больше выносить тяжесть прощания, мы оторвались от наших и, не оглядываясь, прошли на посадку.

И тут, у последней стойки проверки документов, мы обнаружили, что нет наших израильских виз. На грани нервного срыва, под бдительным взглядом грозных сотрудников аэропорта, мы рылись в сумках и карманах, пытаясь найти документы. Виз нигде не было. Посадка заканчивалась. Муж с бледным лицом подпирал стенку. И тут я сообразила. Подняв со стойки наш портфель с документами, я увидела под ним спасительные зеленые листочки с фотографиями.

Выбежав на взлетное поле, мы увидели, как от нашего самолета отъезжает трап. — Я побегу, а ты постарайся поскорее, как сможешь, — крикнул муж, рванув вперед. Мы с Даником побежали за ним. Увидев нас, водитель трапа, помедлив секунду, подогнал его обратно. По законам жанра мы успели заскочить в самолет. Упав в кресло, муж крепко матерился, а я, отвернувшись к окну, смотрела на такой любимый мною пейзаж — разноцветные склоны горных хребтов — и пыталась понять, что вижу их в последний раз.