Чири бим, чири бом

Gelena Stepura

Наша семья. Конец восьмидесятых. Большая шумная еврейская семья. Сколько себя помню, в нашем доме всегда были гости. В памяти навсегда отпечаталась картина «за секунду до праздника»: раздвинутый, еле живой стол, папа, раскладывающий тарелки, мама в облаке духов и помады, и моя бабушка Женя, царящая на кухне и творящая кулинарные шедевры. Застолья были вкусными и весёлыми. Встать из-за стола в конце вечера удавалось с трудом.

Родня была несимметричной. Со стороны отца, в Кишинёве, родни было немного, и в основном, на моей памяти, они уже были очень пожилыми людьми, практически не выходившими из дому. Исключение составляла папина младшая сестра, которая к моим четырём годам перебралась в Москву. Так что из активной родни оставались дедушка Хиля с бабушкой Алисой. У них часто собирались гости, в основном друзья со студенческих времён. На этих посиделках слушали Галича, выпивали и поглощали деликатесы, обсуждали ситуацию в стране и в мире. Я на правах единственного ребёнка в семье исполняла роль массовика-затейника. Где-то между горячим и десертом я наряжалась в бабушкины блузки и бусы, выходила из соседней комнаты под громкие аплодисменты, с достоинством кланялась и исполняла, что на душу легло: песню, стих, танец. Далее — торжественный поклон, порция аплодисментов, и царица сцены уходила переодеться, чтобы продолжить играть с дворовыми кошками, которые приходили к бабушке на кухню в поисках пропитания.

Совсем иная картина была со стороны маминой родни. У моего деда, маминого отца, было 13 братьев и сестёр. Часть погибла в войну, но те, кто выжил, остались жить в Кишинёве общим большим кланом. Исключением был младший брат, потерявшийся во время войны. Встретились с ним через двадцать лет по счастливой случайности на одесском пляже, куда вся семья отправилась отдыхать. Оказалось, он осел в Узбекистане, в Самарканде. Вернуться в Кишинёв он не мог, но в гости приезжал часто. Клан Капланов поколения моей мамы насчитывал четыре сестры и двух братьев, один из которых, известный поэт Наум Каплан, трагически погиб за два года до моего рождения. Все они были весёлые, любящие и гостеприимные. В силу многочисленности практически каждый месяц семья собиралась на очередное торжество.

Самой красивой была тётя Аня — родная сестра Наума. Её муж Виктор был на десять лет старше и обладал острым языком, жёстким характером и редким умением добывать деньги. Аню он обожал. Жили они в трёхкомнатной квартире с сыном Сашей и отцом Ани, Айзиком. Две другие родные между собой сестры — Марина и Рая. Добрые, нервные, несдержанные. У обеих семейная жизнь не сложилась, обе растили сыновей — Стаса и Диму.

Однако центром семьи, её душой, был дядя Муся. Михаил Каплан — доктор наук, физик, который готовился к поступлению в университет в зале суда, где его отцу присуждали десять лет тюрьмы по столь популярной тогда статье «за растрату». Дядя Муся был женат на тёте Лине, которую любил с первого класса. Вместе они растили единственного сына Даню. Это была самая интеллигентная часть родни. В этом доме никогда не повышали голоса. Ребёнка не ругали за двойки. Там была вечная атмосфера взаимоуважения и позитива. Возможно, именно поэтому застолья в их маленькой и неустроенной квартирке были особенно любимыми.

Квартира была крошечной и давно требовала ремонта. Но это никого не смущало. Как и все талантливые физики, к быту дядя был равнодушен. Так, отвалившаяся дверная ручка в туалете не заменялась новой. Вместо этого на месте замка просверливалась дыра, через которую просматривался телевизор, и сквозь дыру протягивался бинт, за который надо было держаться в процессе. Так в семье надолго поселилось выражение «я пошёл смотреть телевизор».

В дни застолья у дяди Муси и тёти Лины на стол выносилась мамалыга с классическими добавками, баклажанная икра и холодец. В процессе ужина дети всех возрастов незаметно перемещались в Данину комнату, а женщины уходили курить на кухню. Мужчины, оставаясь за столом, обсуждали политику. Через некоторое время по квартире разносились первые звуки полифонии, которые означали, что дядя Муся уже достал из футляра аккордеон. Это был общий призыв. Дети, взрослые и пенсионеры...

Начинали с протяжных и тихих песен на идише. Потом переходили на русский. И под конец опереточным каскадом, пускавшим всех гостей в пляс, врывалось весёлое и лихое: «Чири бим, чири бом, чири бим-бим-бим-бим-бим-бом-бом, чири-бири-бири-бири-бим-бом-бом...»

А потом началась эмиграция. Каждую отъезжающую семью провожали сначала в ресторане, с песнями, стихами и пожеланиями. А потом на вокзале — со слезами, криками и последними объятиями. Первыми уехали Аня и Витя. Они летели в США с традиционной тогда остановкой на неопределённый срок в Италии. Там, не доехав до Штатов, умер отец Ани, Айзик. Похоронен недалеко от Рима. А через несколько лет в США умерла и Аня. Её муж Витя осел в Сан-Франциско. Аню он пережил на двадцать лет. Сын Саша предпочёл Нью-Джерси.

Потом пришла наша очередь улететь в Израиль. До сих пор помню, как тронулся наш поезд и дядю Мусю, который бежал за нашим окном и что-то кричал. Уехала в Хайфу и папина сестра, и дед Хиля со своей второй женой (бабушка Алиса умерла за девять лет до этого и похоронена в Кишинёве). Сюда же переехала наша семья из Самарканда, выбрав Петах-Тикву. За нами потянулись сёстры Марина и Рая. Они живут в Ашдоде. Их сыновья живут в США и в Канаде. Последними уехали в США дядя Муся и тётя Лина. Осели в Бостоне, где их учёные труды оценили по достоинству. У них наконец появился настоящий дом. Даня предпочёл Портленд, и родители по выходе на пенсию последовали за ним.

В тот вечер, когда мы сидели в ресторане и провожали Аню и Витю, никто из нас не знал, что это был последний раз, когда мы все были вместе.

Двадцать второго апреля тысяча девятьсот девяностого года. Мы сидели в купе поезда Кишинёв — Бухарест. Мама плакала.

А колёса стучали:

«Чири бим, чири бом, чири бим-бим-бим-бим-бим-бом-бом, чири-бири-бири-бири-бим-бом-бом...»