Мои родители до изнеможения долго обсуждали вопрос «куда ехать». Германия, Америка или Израиль. 

Даже тараканы на кухне разделились на фракции и убегали строго в трёх направлениях. Был один таракан-реакционер, который не бегал, он поддерживал идею остаться в Ялте. Его быстро ликвидировали тапком — нефиг вносить путаницу и смятение, за окном и так анархия и беспредел. Советский человек неспособен выбирать. Ему с детства положено всего по одному, ну или по два, но одного цвета. Какую из трёх телег запрягать, мои родители решить не могли, спорили, повторяя в миллионный раз скудные слухи про уехавших знакомых и придавая этим слухам статус и силу фактов. И продолжали сидеть на кухне.

В девяностом Америка наконец-то кончилась. Выбор между Германией и Израилем стал менее мучителен: за Германию были папин идиш и немецкий (они ради этого объединились), мамино детское воспоминание о жизни в Австрии на военной базе, ну и Европа — манила к себе оголодавших служителей искусств и что-то ещё, вроде «там увидим». Против — фашисты и пережитая война. За Израиль выступали: кузен Гришка Варшавский, сбежавший в 72-м и переехавший в Америку (нет логики, да, но её никогда не было, чего начинать), генетика — всех евреев тянет в их палестины и что-то ещё, вроде «там разберёмся».

Наконец, в 91-м на папу опять напали в подъезде, и споры на кухне приобрели если не внятность, то хотя бы направление — нужны ли в Израиле чугунные сковородки. Победил погром. Опять. Ну и папины воспоминания о консерваторских друзьях, которыми, по мнению родителей, был заселён весь Израиль.

Я же была как тот таракан. Инфантильна, безразлична и влюблена в мальчика. Мне хотелось ходить на море с друзьями, пить портвейн и не думать об уроках иврита. 

29 мая стоял шарав*, и как обычно пахло фалафелем. Ослы послушно останавливались на светофоре, муэдзин каждые три часа громко напоминал, что море, мальчик и портвейн с друзьями кончились, как и моя жизнь, и остались только уроки иврита и жара.

*Шарав — горячий суховей из пустыни.