Угораздило меня в середине девяностых целый год проучиться в ортодоксальной школе для девочек. Произошло это случайно. Просто, отучившись в седьмом классе нашей муниципальной школы, я выдвинула родителям ультиматум: либо я перейду в другую школу, либо перестаю учиться вообще.

Родители были ошарашены. До сих пор я никогда не жаловалась на школу и никогда ничего не требовала. И тут такой пассаж. Поначалу решили, что это гормональный всплеск подросткового периода, и попытались поставить зарвавшуюся дитятю на место. Однако через десять минут разговора, глядя на то, как я молча обкусываю ногти и губы, поняли: надо что-то делать. Вопросы кончились, но возникла проблема. Ближайшие школы находились в Иерусалиме. Отпускать меня самостоятельно в другой город с пересадками на двух автобусах казалось тяжело, а проживание в общежитии в тринадцать лет отвергалось в принципе. Кроме того, стоимость обучения в приличной школе плюс проезд была немаленькой и могла ощутимо ударить по шаткому семейному бюджету.

И тут мамина подруга рассказала ей о замечательном проекте. Некая американская организация открывает в Иерусалиме школу для девочек, с первого по девятый класс, с усиленной программой по математике и английскому языку. Для иногородних предоставляется развозка. Плюс двухразовое горячее питание и школьная форма. И далее, как у классика, — совершенно бесплатно!

Есть один маленький, незначительный нюанс: школа религиозная, а значит, придётся носить юбку. Ну, юбку так юбку — небольшая плата за душевное равновесие. И первого сентября, нацепив специально по такому случаю купленную юбку, я села в жёлтый минибус, который подъехал прямо к подъезду.

Скажу сразу: это не было школой в нормальном понимании этого термина. Американские организаторы снимали этаж в одном из офисных зданий в центре города. Из десятка учительниц английский знала одна. Математику по обычной, а не усиленной школьной программе преподавала директриса.

Утро начиналось с молитвы, приём пищи — с омовения рук с молитвой. Горячий обед подразумевал тёплую питу с хумусом. Школьная форма заключалась в тёмно-синей юбке в пол и голубой рубашке. Примерно пятьдесят процентов уроков посвящалось изучению традиций и Танаха. Было ли мне там плохо? Ни единой секунды!

Как оказалось, ключевой момент заключался в том, что данное заведение было организовано исключительно для русскоязычных девочек. А значит, был круг общения. Все мы попали в это заведение примерно по одним и тем же причинам. Ни одна из нас не имела ничего общего с религией. Все мы относились к этой школе как к небольшой передышке. К случайному подарку. К возможности подзарядить свои душевные аккумуляторы для дальнейшего общения с разномастным и пока не принимающим нас обществом израильских подростков.

В результате так уж сложилось, что именно в этом месте, нацеленном прививать девочке скромность и смирение, я впервые в полной мере ознакомилась со многими трёхэтажными изысками русского языка, попробовала свою первую сигарету и первый глоток водки. Вряд ли можно винить в этом школу. Просто так совпало: подростковое любопытство, помноженное на безнаказанность и наивность педагогического состава. Так или иначе, к девятому классу обычной израильской школы я уже не боялась одноклассников. А значит, цель была достигнута.

Но была ещё одна особенность в этой школе, не встреченная мною больше нигде: ни до ни после. Все учителя без исключения искренне нас любили и смогли донести это ощущение любви и заботы до каждой девочки. По сути, все они и сами были недоигравшими девочками, которых заставили повзрослеть раньше времени. Им всем было плюс-минус двадцать. Все они уже были замужем и как минимум с двумя детьми. Жили в закрытых общинах и о внешнем мире имели представление весьма абстрактное. А тут мы — такие не похожие на их привычный круг. И готовые рассказывать о чём угодно — были бы слушатели. Нас, в свою очередь, занимали многие особенности религиозного быта, о которых мы много слышали, и многое из услышанного звучало как дурацкие выдумки.

Нашей классной руководительницей была Нехама, ослепительно красивая женщина с йеменскими корнями. Ей было двадцать два, в арсенале имелись муж и трое детей. А ещё сопрано в три с половиной октавы, которым нельзя петь, ибо женское пение на людях — это грех, и умение играть в футбол лучше всех учениц разом. Девочки от неё млели. А она отвечала взаимностью.

Как-то раз она принесла в школу свои свадебные фотографии. На них она в пышном белом платье. На плечах — тяжёлое покрывало чёрных блестящих волос. Настоящее произведение искусства. Густые, переливающиеся, они являли собой завершающий штрих, идеальную природную рамку её красивому тонкому личику. Само собой, девочки наперебой стали упрашивать Нехаму показать это богатство вживую. Мы же девочки — нам можно. Мы понимаем, что всей длины она не сохранила, но ведь что-то осталось. Нехама вздохнула и сняла парик. На голове красовался «тифозный ёжик». Жутковатое зрелище. Мы чуть не заплакали. Но Нехама весело глянула на наши физиономии и сказала: — Зато теперь я могу выбирать парики любой формы и цвета. Я вообще всю жизнь мечтала быть блондинкой.

О муже она всегда говорила с гордостью и любовью. Само собой, мы жаждали романтических подробностей о том, как они познакомились, и были страшно разочарованы, узнав, что знакомство их состоялось за сорок минут до хупы. Родительский договор, а никакая не любовь с первого взгляда. Средневековье какое-то. Мрак. Но Нехама не выглядела несчастной. И в ответ на наши возмущённые реплики она спокойно отрезала: — У каждого человека есть право выбора. Мой выбор был — положиться на жизненный опыт моих родителей, которые желали мне добра, и я о нём не жалею.

Впоследствии я познакомилась с её мужем. Они были очень похожи. Те же большие весёлые глаза, обаятельная улыбка и приятная речь. По утрам он проводил время в иешиве, а по вечерам помогал добровольцем в больнице. Такой вот свободный выбор.

А ещё, как бы странно это ни звучало, именно в этой школе я впервые попробовала свои силы в театральной постановке. Идея школьного спектакля принадлежала опять-таки неугомонной Нехаме. Я не знаю, какими аргументами она убедила начальство на такой, мягко говоря, не соответствующий ценностям ортодоксальной общины проект, но деньги на реквизит и аренду зала на триста сидячих мест были получены.

Наши девочки пришли в неописуемый восторг. Мы ставили историю Хайди, сироты, попавшей в дом строгой тётушки. Да, сюжет до Гамлета не дотягивал, но сама возможность создать настоящий спектакль с декорациями, костюмами и зрителями была настолько увлекательной! Учительницы пребывали в не меньшем ажиотаже. Они в упоении скупали косметику и приносили свои самые нарядные, лишь однажды надетые платья, туфли, шляпы. И играли с нами, как маленькие девочки играют с куклами. Раскрашивали, наряжали, выплетали невообразимые причёски. И всем нам было весело. В день спектакля зал заполнился родственниками и сочувствующими. Хлопали громко. Спонсоры были довольны. Актрисы и режиссёры — тем более.

На следующий день начинались летние каникулы. Год подошёл к концу. В сентябре я должна была начать учиться в обычной школе. Хорошей школе на территории университета, с технологическим уклоном. С молитвами было покончено. С юбками тоже. Родители держались за сердце. За пару дней до этого они приехали посмотреть новое заведение и пришли в ужас: прямо на входе стояла стайка старшеклассников. Они курили и радостно матерились. Мама, инстинктивно схватив меня за руку, ускорила шаги, тихо повторяя: — Кошмар... кошмар!!! Ничего себе хорошая школа. ПТУ! Я молчала. Про пачку сигарет на дне моей сумки маме знать было необязательно.

С Нехамой я продолжала общаться время от времени. Она очень радовалась моим успехам. Последний раз я к ней пришла в военной форме с автоматом. Я приехала домой, но так сложилось, что дома никого не было, а я была без ключей. Нехама жила через две улицы от нас, где за последний год отстроили большой ортодоксальный район.

И я пошла к ней. Она была дома одна, кинулась мне на шею, обцеловала и посадила обедать. Я в упоении рассказывала ей армейские байки. Она слушала не прерывая. Внимательно и серьёзно. И тут вдруг я сообразила, насколько глупо и бестактно я поступила: — Нехама, извини меня, ради бога. Я не подумала. У тебя соседи, а тут я такая... не сердись. — Ну что ты, девочка... и не думай! Ты же моя девочка. Взрослая совсем. Вот и ты теперь сделала свой выбор. Помните наш разговор о выборе? — Конечно, помню. — Ну вот. А теперь у меня просьба. Можно? — Да, конечно. — Покажи, как автомат разбирается.

Мы сидели на полу посреди комнаты и разбирали автомат. Она радовалась как ребёнок.

Больше мы не виделись. Она переехала, записанный телефон не отвечал. Надеюсь, у неё всё хорошо. Сейчас ей пятьдесят три. Она, наверное, уже воспитывает внуков. Наверное, она ставит с ними домашние спектакли и гоняет в футбол, когда никто не видит. И в нужный момент, нежно обнимая, объясняет, что у каждого в жизни есть свободный выбор.