Чего только не тащили новые репатрианты в Израиль в 90-е! Еще на родине всё было ясно: хочешь не умереть с голоду — вези с собой правильный набор выживальщика.

— Бильярд — национальный вид спорта, без него в пустыне никуда. — Доску для серфинга — ну а вдруг в Ашкелоне цунами? — Рояль или хотя бы скрипку — второй по значимости вид спорта: утром подтягивания, вечером Шопен.

Список казался бесконечным и стопроцентно достоверным — подтвержден Моссадом, Сохнутом и, конечно, тетей Фирой, которая всегда знала всё раньше всех, даже до того, как это происходило. Забегая вперед: всё это великолепие дружно пылилось и трухлявилось на балконах (у тех, кому повезло их иметь), на антресолях и в кладовках. Местные даже бесплатно не брали этот «гуманитарный груз»: нужды страны в роялях, бильярдах и серфинге были полностью закрыты еще в начале Большой Алии.

Поэтому мы все очень удивились нашим родственникам, приехавшим в 95-м году... с одними только чемоданами. По тем временам это был неординарный и смелый поступок. Мой двоюродный брат Питер в ответ на мой недоуменный взгляд сказал как отрезал: — Все необходимое купим здесь! Нечего везти за собою хлам!

Я мысленно ему зааплодировал. Но, как выяснилось, преждевременно. Спустя некоторое время он позвонил мне и, как это водится, когда кому-то что-то от тебя нужно, начал издалека. Сначала мы обсудили здоровье жен, детей и родителей. Затем — общих знакомых и родственников. Потом — профессиональные новости. Когда все темы были исчерпаны, как я наивно полагал, Питер добрался до главного: — Планирую к тебе заехать на выходные. Давно не виделись, соскучился...

На заднем фоне отчетливо слышался приглушенный шепот его жены Натали — будто дирижер, задающий тон всему разговору. Она явно давала ему ценные инструкции...

— Все вместе, надеюсь? — уточнил я на всякий случай. Дело явно попахивало провокацией...

В этот раз... я... один... — начал мямлить он.

Такого никогда раньше не бывало. Мы всегда собирались всем кланом: взрослые выпивали, закусывали, общались, детвора, как им и было положено, мотала нам нервы. — Давай, колись! — свирепо предложил я.

На другом конце провода явно зачесали затылок, а зловещий шепот усилился...

— Понимаешь, какое дело... — Питер явно не знал, как продолжить. — Приехал Мусик с семьей...

— Рад за них, — буркнул я, — мазл тов! — И они привезли нам небольшую передачку... Тесть послал.

В моем воображении нарисовались зловещие контуры огромного стола под зеленым сукном...

— Это не бильярд! — сразу воскликнул Питер, видимо, считав мое взволнованное сопение.

— И на том спасибо! — воображение продолжало подбрасывать мне картинки крупногабаритного и многотонного груза.

— Там всего-то пару коробочек... — он продолжал убаюкивать мою бдительность. — Я приеду в четверг вечером, ты меня встретишь — и мы знатно посидим! — Питер говорил так бодро, будто планировал не встречу с братом, а военную операцию. — А в пятницу днём захватим пару вещичек и поедем ко мне. Там тоже знатно посидим, переночуешь, а в шаббат вернёшься домой. Как тебе такой план?

— За ним явно прослеживается длинная рука Натали и непонятный мне, но очевидный злой умысел! — я попытался быть предельно честен, хотя голос предательски дрожал.

— Поэтому меня терзают смутные сомнения... — подвёл я итог.

Но мой брат смог бы уговорить и лошадь Пржевальского сменить фамилию. В конце концов я сдался. Это была трагическая ошибка, но тогда я об этом не догадывался. В четверг мы встретились и действительно «знатно посидели». Так, что очухались мы только к обеду пятницы, да и то, если честно, не до конца. Наскоро перекусив и приняв душ, мы отправились в некий отдаленный район Хайфы, имеющий, однако, статус отдельного города. Видимо, по злому умыслу.

Как и ожидалось, Мусик с семейством проживал на последнем этаже в многоэтажном доме без лифта. Последнем снизу. Для тех, кто не в курсе: в этом городе на горе Кармель дома часто лепятся к склону и соединяются с тротуаром, подобно средневековым замкам, перекидным мостиком. То есть ты заходишь в подъезд на уровне, скажем, седьмого этажа, а потом бодренько продвигаешься к нужной тебе точке. В нашем случае, естественно, самой дальней.

Я не удивился — от этой авантюры я ждал чего-то подобного. Но когда мы добрались до квартиры и Мусик радостно распахнул дверь, у меня отпала челюсть. Всё пространство салона — от дивана до люстры — было забито коробками. Настоящий склад стратегического резерва. — Сука! — прошипел я Питеру.

В дальнейшем нашем общении это слово всплывало неоднократно… Но надо отдать Питеру должное: будь он собачкой — поджал бы хвост и сидел в будке, поскуливая от чувства вины. Мусик нам не помогал — у него оказался заранее припасенный козырь: радикулит. Главное — как вовремя подгадал... Видимо, тренировал это искусство заранее.

Пока мы таскали бесконечные коробки с барахлом, я костерил Питера таким отборным матом, что если бы рядом стояла какая-нибудь гимназистка — она бы умерла от стыда. Багажник заполнился сразу, задние сиденья пришлось сложить, но места всё равно катастрофически не хватало. На шестом заходе, когда мы, мокрые и злые, поднимали последние коробки, Мусик вдруг радостно сообщил: — Ну вот, почти всё!

— Что значит ПОЧТИ?! — взвыл я так, что весь подъезд содрогнулся.

Мусик подскочил от неожиданности и попытался успокоить меня:

— Там еще буквально парочка вещей...

Питер тем временем куда-то испарился — видимо, сработал инстинкт самосохранения. По моему лицу было видно, что я готов его не просто покалечить, а сдать в утиль вместе с этими коробками.

— Иди сюда, гад! Предъявляй вещи! — взревел я.

Из хозяйской спальни бочком выдвинулся Питер. На плече у него висела... мелкая рентген-установка. Настенная. Образца примерно 1920 года. Соратница Революции и Гражданской войны...

— Пиздец! — охнул я. — Блядь ты, а не брат!

— Я сам ее не дотащу, — виновато сообщил он, будто это могло смягчить ситуацию.

— Дебил, куда мы ее засунем? Разве что тебе в зад для профилактики хитрожопства! — от праведного гнева меня несло.

Пока мы пёрли эту махину наверх, она норовила отбить нам ноги и прищемить пальцы. Видимо, привыкла к Мусику и боялась меня. Каким-то чудом в полуразвернутом виде нам удалось впихнуть этого железного монстра в мою «Мицубиси». От усталости у нас тряслись конечности.

— Последний заход... — виновато прошептал Питер.

Но, как выяснилось, все это были цветочки. Ягодки на тортике ждали меня впереди. Когда мы доползли до квартиры, у порога нас поджидал Мусик.

— Это — последнее, мамой клянусь! — затараторил он с внезапным кавказским акцентом, не решаясь смотреть мне в глаза.

В руках у него были... гладильная доска и... коньки. Мой родственник бил все рекорды Алии. Гладильная доска была явно кустарной — по ощущениям, её выдолбили из цельного ствола дуба, как индейскую пирогу. Болтами к ней была прикручена железная решёточка под утюг, а сверху вся эта конструкция была щедро покрыта поролоном и подозрительной ветошью.

Но коньки были еще круче. К когда-то белым ботикам фабрики «Пролетарочка» были приделаны лезвия, больше похожие на серпы Анубиса. Ими вполне можно было гильотинировать преступников… От усталости я смог только тихо возмутиться:

— Ты совсем охуел?

— Это Натачкино... — потупился Питер.

— Хуячкино! — отрифмовал я. — Зачем ей в Израиле коньки?! Где вы тут каток искать будете?! В пустыне Негев?!

— В Метуле вроде есть… — робко заметил Питер.

— Ладно… — согласился я. — А доска размером с «Титаник» вам зачем? Наточка собирается ею от льда в Метуле отталкиваться, когда на коньках кататься будет?!

Родственник угрюмо молчал.

— Значит так, доску я не повезу! — моему возмущению не было конца. — И вообще, хочу посмотреть на того поца, который согласится…

Тут Питер не выдержал и, лукаво скосившись на меня, прыснул от смеха. Он знал, что я не смогу отказать его Наточке. Минут тридцать я ещё изображал железную непоколебимость. Питер канючил, клялся вечной дружбой и обещал до конца жизни не просить ни о чём подобном (ложь, разумеется). А Мусик, искренне радуясь освобождению квартиры от хлама, принимал самое деятельное участие в уговорах. Видно было — он панически боится, что дубовая махина останется тут навечно.

Каким чудом мы смогли всё впихнуть в машину — вопрос не к следственной комиссии, а сразу к военному трибуналу. Когда мы бочком, потихонечку втиснулись на передние сиденья, выяснилось страшное: при малейшем, даже нежном торможении коробки с любовью обрушиваются нам на головы. Мы с Питером сидели тесно прижавшись друг к другу, словно сиамские близнецы, сросшиеся корпусами где-то в землянке. Всё остальное жизненное пространство было намертво забито бебихами, хламом и проклятиями. Доска вела себя как наёмный киллер — из любого положения пыталась нас прихлопнуть, будто мстя мне за критику. Коньки, бродя по салону как блуждающие мины, время от времени норовили отрезать нам уши.

— Эту поездочку я тебе не забуду никогда! — прошипел я Питеру, когда особенно острый край коробки ласково почесал мне затылок. Свое обещание я сдержал… как видите.

Нам повезло. Нас не остановила полиция, мы не попали в аварию из-за суженного обзора, и наша поклажа не раздавила нас в тель-авивских пробках. Груз был доставлен. Спустя лет пять мне всё-таки довелось увидеть Наточку на тех самых коньках. В Метуле. Как и было обещано. И клянусь, на секунду показалось — они мне подмигнули, как старому знакомому… или, скорее, как старой жертве. Особенно левый.

И знаете… до сих пор, когда вдруг натыкаешься на какой-нибудь раритет из тех времён — ковёр с оленями, старый чайный сервиз или клетчатую авоську — сердце почему-то ёкает. Вроде бы хлам, а пахнет юностью, наивными мечтами и тем временем, когда мы верили: чем больше чемоданов — тем счастливее и успешнее сложится жизнь…