Два слова о ранних встречах с израильтянами, которые оставили яркие воспоминания. Пишу об одном из странных и забавных случаев. Я здесь пропущу моих родственников-израильтян (сабров), но они, по-моему, где-то в этом же ключе.

Я попала работать к реформистам в Хайфе случайно, писала тут как-то об этом; знать о них ничего не знала, но сумела работать с русскими подростками и получила работу. Где-то через полгода они взяли молодую женщину, тоже двадцать с хвостиком, из ватиков — ее привезли ребенком. Русский у нее был так себе, но она была совершенно очаровательная, способная, училась на неполной программе мастера как историк и язык набирала довольно быстро.

И вот как-то у нас какая-то поездка в Тель-Авив на какую-то адраху, и она мне говорит, что ее ежемесячный клуб (по-моему, книжный), состоящий в основном из академических работников, встречается как раз где-то в Тель-Авиве. У них ни у кого нет знакомых олим, и она очень хочет, чтобы перед возвращением в Хайфу мы туда с ней пошли. Я понимаю, что она хочет меня им показать как экспонат. Год где-то 91-й, народ активно едет, и им очень интересно посмотреть на этих людей вблизи и попытаться их понять, а у меня не бог весть какой, но есть иврит — я с начала 90-го года в стране.

Мне интересно: это местная интеллигенция, и я хочу на них посмотреть вблизи тоже. Идем.

Сидим в кругу, группа довольно большая, идет обсуждение прочитанной книги. Я понимаю, что мой разговорный иврит (ульпан Б+) — это позор и мрак, я половину слов не понимаю. Но у меня интеллигентские глаза, одежда из американской посылки маминой подруги, так что я полагаю: может, особенно мне говорить не придется и я своим видом не уроню впечатление об алие 90-х. Ну, напрасно я надеялась, так как в конце книжной дискуссии я была запланирована «на закуску». Точно не помню, но, по-моему, все были дамы — ухоженные, уверенные в себе, с заметным лоском. И вот они разворачиваются ко мне, удивленно меня оглядев, сдержанно благодарят за визит и спрашивают, можно ли задать мне вопросы. Ну, «бевадай», валяйте.

И тут, помню, с самого начала они меня ошарашили. Потому что вопросы были на уровне моего бывшего босса с четырьмя классами школы в кафе Техниона, типа «ло хая маспик охель». То есть о том, как в Союзе голодали, наверное, и как экономически было трудно, и как ужасно лечиться, потому что одни эмигранты в очереди у врачей. Я помню, как дура, растерялась.

Во-первых, я была уверена, что были люди, которым действительно не хватало на еду, и у которых не было доступа к нормальной медицине, и у которых были вилы просто в жизни — особенно в провинции, где, по слухам, действительно было намного тяжелее, чем в крупных городах. Мне прямо было стыдно, что пришлось сказать: я лично из довольно благополучной еврейской семьи; что нет, не голодали, что был полный холодильник — и у меня, и у моих знакомых, но да, честно, это требовало усилий. Что вещи у меня вот от друзей родителей из Америки, что то, что не нужно было, мама могла продать, что папа был профессионально востребован, что муж был как инженер, а потом в бизнесе как бы тоже... И что жизнь была не совсем простой, но никто не голодал, спасибо, слава Богу.

Дамы растерялись и стали что-то уточнять о жизни, а потом, помню, после момента неловкости вдруг меня в лоб спросили: «А что вы здесь-то получили?» Рассказала: у нас была прямая абсорбция, и денег не было ни черта, было тяжело. Опять пауза и обмен взглядами. И тут они меня в лоб спрашивают: «А какого, дескать, черта вы здесь делаете? У вас же здесь ничего нет и неизвестно когда будет?» Ох, Господи. Я объясняю про ГУЛАГ, что вот у меня дедушки сидели и не хотим повторения, и вот «дело врачей» тоже не сахар было... И дело не в еде. Они вежливо слушают, и я понимаю вдруг, как я их раздражаю, просто сильно.

И тут одна дама мне бухает: «Ну, а в опере вы здесь были?» Так, тихо выпадаю в осадок и прикидываю, сколько может стоить билет, и осторожно говорю, что нет и пока не планирую. То, что я, когда смогу, на балет, а не в оперу пойду (как и получилось), я уже молчу — достали они меня к тому моменту здорово, и еще я уже дико устала напрягаться и спрашивать перевода отдельных слов у моей ватики (иврит-каля дамы не знали). И я, закрывая тему, говорю им: дескать, не все едут от голода, дамы, есть евреи, которые не хотят там больше жить как евреи, хотят жить гордо, в своей стране.

Вот тут повисла густая пауза, и та же оперная дама сказала как заключение что-то в том ключе, что вот когда она увидит, что «они» идут в оперу, вот тогда она в это и в них поверит. Для меня это был занавес. Ватика моя потом извинялась. Думаю сегодня: если те дуры еще живы, они в полном экстазе от количества «наших», ломящихся в оперы.