Конец 90-х. Если я и испытываю чувство, похожее на ностальгию, то только по тем временам, когда машины останавливались на тремпиадах, брали попутчиков и это считалось совершенно естественным.

Сейчас трудно такое представить: незнакомые люди принимали других незнакомых людей в ограниченное пространство салона своей машины и на какое-то время делали их частью своей жизни. Соответственно, сами «тремписты» также, хоть и ненадолго, принимали жизнь своих благодетелей. Потом они расставались на очередном «цомете» (перекрестке), и всё повторялось заново.

Я часто ездил тремпом: Иерусалим, Тель-Авив, Хайфа. Нередко меня подсаживали супружеские пары. Разного возраста, разного происхождения, разного характера: бравые поселенцы, снобоватые хайтекисты, религиозные романтики. Это, конечно, существенно экономило бюджет. Но главное — позволяло погрузиться в язык новой для меня страны и, собственно, в саму жизнь. При этом — сейчас такое также редко встретишь — многие русскоязычные граждане были свято уверены, что русским владеют только они...

ПОЕДИНОК

В тот раз я сел к русскоговорящей паре, обоим лет по сорок. Дорога не такая уж и дальняя, но это был четверг, конец рабочей недели — попали в пробку. Двигались неспешно. Так же неспешно жена пилила мужа.

— Во-от… дверца в шкафчике болтается. А обещал починить еще в прошлом году-у. Лампочка на балконе перегорела, надо поменя-я-ять — гости придут уже завтра. Почему так поздно прие-е-ехал, час ждала.

И далее по списку. Так же неспешно, спокойно и весьма артистично муж отвечал на эти непростые экзистенциальные вопросы. Нет, он не отвечал! В ту пору Иерусалим был обклеен объявлениями, приглашавшими в секцию ментального айкидо. Так вот, это было оно! Каждый укол встречался мягкой улыбкой, спокойным тоном, не отрываясь от дороги. У мужа был несомненно черный пояс!

Я, вжавшись в заднее сиденье, даже дышать боялся — только бы не спугнуть!

— Крепление (душенька) у дверцы уж больно замысловатое. Резьба там нестандартная. Пробка — так она ведь в обе стороны, четверг. А напротив еще и мост строят. Пока объехал… Лампочку — ну конечно.

Тогда ввели тяжелую артиллерию.

— На свадьбе у Марика ты на тетю Любу посмотрел не так, а на Шоши (эту марокканку) посмотрел ТАК.

— Дорогая, ну ты же знаешь, как я уважаю, даже люблю нашу тетю Любу.

Женщина вздохнула. Боеприпасы подходили к концу. Но кое-что в арсенале все-таки осталось. Она кивнула в мою сторону:

— А этого черного ты зачем взял? А вдруг он нас ограбит! Или изнасилует!!

Тут ее муж замешкался — пропустил все-таки апперкот в левое полушарие. Настала моя очередь. Получилось, впрочем, не так изящно, зато весьма ассертивно.

— Я не буду вас грабить. И насиловать тоже не буду! Обещаю!!

Теперь уже дама с изменившимся лицом вжалась в свое кресло и до Иерусалима не проронила ни слова. А я то и дело ловил в зеркале заднего вида довольную улыбку и благодарный взгляд ее супруга.

ОКУНЬ

Мы с будущей женой жили тогда в Кирьят-Йовеле в Иерусалиме. В пятницу вечером добежать до друзей и родственников в Бейт-ха-Керем было совсем не сложно. А вот к друзьям, живущим в Гило — пешком, а потом обратно — было далековато.

Был такой уговор: ждем 10 машин. Если кто-то давал тремп — хорошо. Нет — берем такси. Остановилась машина. В ней тоже пара, чуть старше нас. Оказалось по пути. Едем в полной тишине.

Парень ведет машину. Его спутница, расслабленно откинувшись в кресле, отстраненно смотрит на ночной город. Судя по всему, оба хайтекисты. Может, вымотались за неделю и нет сил даже на смолл-ток с попутчиками, может — кризис отношений. Мы тоже молчим. Только радио тихо шепелявит что-то джазовое.

Уже на подъеме к Гило дама нарушила тишину. Она качнула головой в мою сторону:

— А этот на окуня похож.

Ее спутник оторвал взгляд от дороги и, прищурившись как Клинт Иствуд, несколько секунд рассматривал меня в зеркало.

— М-да. Есть что-то…

Потом опять лениво уставился на пустое шоссе. А буквально через пару минут мы были на месте. Уже выходя из машины, я спросил даму:

— А почему вы сказали, что я похож на окуня?

— А вы что, не знаете Окуня? — она посмотрела на меня как на окуня.

— Н-ну… Такая рыба?..

— О-осспади! — женщина закатила глаза и покачала головой. — Да Александр Окунь! Известный иерусалимский художник. Авангардист!

На том и расстались. Ну, не знаю. Оно, конечно, почетно — хотя бы внешне быть похожим на глубокоуважаемого Сашу Окуня, но я всегда считал, что похож на сову.