Мы попали со своей алией в самый густой поток советского еврейства, рвущегося воссоединиться с исторической родиной. В те дни местное население еще было полно эмпатии к новым родственникам, еще не подозревало их в свиноедстве и прочих грехах, еще не видело в них прямую угрозу своим рабочим местам. Рвались помогать, разъяснять, вводить в курс дела.

Свежему репатрианту — в аккуратной рубашечке на пуговках, заправленной в джинсы с ремнем — достаточно было остановиться посреди улицы с озадаченным выражением лица, как к нему тут же кидалась пара-тройка моисеев, предлагающих перевести через пустыню.

Впятером — родители, брат и наша молодая ячейка Петровых — мы поселились в приличном райончике на горе, в маленькой квартирке на последнем этаже. Вокруг в немалом количестве обитали досы — совершенно неизвестные нам и удивительные персонажи. В том районе это была особая каста богатых американских евреев, где скромные одеяния матерей семейств отличались от-кутюрным шиком, а парики, призванные скрывать и не соблазнять, своим роскошеством и абсолютной естественностью могли очаровать даже святого.

Нас прочно взяли под крыло. Хозяйка квартиры, проживавшая в Лондоне, позаботилась к нашему приезду плотно набить холодильник продуктами — фантастическими для нас, голодных москвичей. Объяснила, что завтра магазины будут закрыты (Девятое ава), так что «вот тут немного еды на первое время...».

На узенькой лестничной площадке под нашей дверью в течение первых месяцев каждую пятницу появлялась большая картонная коробка с набором продуктов для субботы и вообще. Поставщика нам так и не удалось обнаружить. И еще нас приглашали на шаббат. На каждый. Видимо, это было как-то расписано между членами общины, потому что «дабл-букинга» почти не происходило.

До сих пор царапает сердце шаббатний ужин в отчаянно бедном семействе, где угощение было страшно скудным, а глаза детей, смотревших на блюдо с курицей, — откровенно восхищенными… Но чаще семьи были богатыми и очень богатыми.

В один из шаббатов вскоре после Пурима мы, уже привычно разнаряженные, сидели за очень кошерным и очень красивым столом: белая скатерть, серебро, черно-белые благородно пузатые мужчины, глянцево-прекрасные дамы. Хотя понятия «глянец» еще не существовало. Просто очень красивые и ухоженные, в модно подстриженных париках, неотличимых от натуральных волос. Много детей. Старательно поддерживаем беседу на своем хромом еще иврите, помогая себе английским, жестами и даже пантомимой.

Рыжий пятилетний Хаимке — очевидно, отцовский любимчик — с аппетитом трудится над своей тарелкой. Поднимает довольную, перемазанную соусом мордаху и громко взывает к сидящему напротив отцу:

— Аба! Отец занят беседой. — Аба!!

Отец продолжает разговор.

— (Во всю глотку) А-ба!!!

— Что, Хаимке?

— Аба! Таи́м ли! (Мне вкусно!)

В бутылках на столе — виноградный сок. Ближе к концу трапезы хозяин дома с ласковым прищуром осведомляется у нас:

— Вы, наверное, хотите сделать лехаим?

Мужская часть коллектива соглашается, что лехаим очень даже не помешает. Хозяин торжественно открывает резные деревянные дверцы шкафчика и достает бутылку вина. Ставит на стол. В бутылке — примерно две трети. Вижу сложную мимику на лице Петрова и на всякий случай ставлю каблук ему на ногу.

Вино разливается по красивым бокалам. Минут через пять бокалы гостей пусты. Прищур хозяина становится еще ласковей:

— Вы, наверное, хотите еще раз сделать лехаим?

И, разливая вторую порцию, беглой скороговоркой (очевидно, рассчитывая, что не весь текст будет понят) обращается к рыжему Хаимке, который внимательно следит за происходящим:

— У русских, Хаимке, принято пить очень много вина и иногда даже напиваться и буянить…

Рыжий отзывается мгновенно, с радостным пониманием:

— Как у евреев в Пурим? Да, аба?