Каждый раз, когда я вспоминаю начало девяностых, я вспоминаю её. Энергичную, весёлую, смешную и нелепую. Потрясающую. Звали её Йона. Голубка. Вообще-то при рождении её назвали Таней. Но местное произношение «Тания» её не устраивало: в Татьяне ей слышалось слишком много пафоса, да и ивритизация имени в разных Тами и Тали тоже не радовала. Бабушка в детстве звала её голубкой. На иврите звучит звонко. Так она стала Йоной.

Йона была неугомонной, неисправимой оптимисткой. Заряд её энергии был сопоставим с небольшой электростанцией. Приехала она в возрасте поздних тридцати с мужем и двумя сыновьями-подростками. В арсенале имелись ослепительная улыбка и диплом тренера по художественной гимнастике. Не имея в Израиле ни близких, ни знакомых, они, как и мои родители, обосновались в Бейт-Шемеше, получив там социальное жильё. Городок в девяностых мало напоминал сегодняшний. Его название не вызывало ассоциации с ультраортодоксальной общиной. Скорее это был Ноев ковчег с небольшим уклоном в криминал и тем, что расплывчато называют «слабые слои населения». Госструктуры поставили себе целью повысить уровень развития таких городков, расселяя в них новых, не слишком ушлых репатриантов и предлагая жильё за смешные деньги. Йона с мужем были как раз такими. Переехали, осмотрелись, познакомились с соседями. И остались.

Новую жизнь Йона воспринимала как большую театральную сцену, где проходит её бенефис, или, учитывая специальность, как олимпийскую арену. Когда она шла по улице, оборачивались все. Она шла с прямой спиной, сведя лопатки до максимума, вздёрнув подбородок и улыбаясь во все тридцать два зуба. Помаду признавала только красную. Волосы собраны в мелкокучерявый фонтанчик над лбом. Сияющие голубые глаза щедро усыпаны голубыми тенями.

Иврит у неё пошёл на удивление легко. Природное стремление к общению плюс невероятная доброжелательность очень располагали. Пару часов в неделю она подрабатывала учительницей физкультуры в школе, а всё остальное время работала по своей прямой профессии — вела первый в городе кружок художественной гимнастики. Русская женская аудитория восприняла это событие ожидаемо — с завистью. Большинство ещё штурмовали какие-то курсы, мыли полы или работали паяльщицами на заводах в три смены. Простить Йоне жизнерадостную улыбку и работу по профессии могли не все. Естественно, тут же нашлись те, кто интригующе вопрошал: за какие такие заслуги начальник отдела образования устроил её на эту должность? И понимающе пучили друг на друга глаза.

Дуры. Реальность оказалась гораздо веселее. В кабинет оного начальника зашла жар-птица в оранжевых шароварах и фиолетовой блузке с блёстками. Ослепительно улыбаясь, она сообщила, что крайне удивлена: как случилось, что в таком культурном городе, как Бейт-Шемеш, до сих пор нет своей сборной по художественной гимнастике? Начальник, которому до сих пор ничто не мешало жить, вяло поинтересовался, с чем это едят и кому это надо. «Как это — кому? — удивилась жар-птица. — Конечно, детям. Это развивает пластику, чувство ритма, воспитывает характер. Да и вообще, это красиво...» — и, не найдя больше словесных аргументов, растянулась на шпагат на глазах у обалдевшего функционера.

Израильтяне ценят нестандартный подход. Ей выдали зал, небольшую зарплату и велели набирать группу. Стоит ли объяснять, как обрадовались русскоязычные родители? Наконец-то их дети, которые после школы часами шлялись во дворе за неимением других вариантов досуга, были заняты. Было в этом какое-то подобие возвращения к нормальной жизни. Вдобавок кружок частично субсидировался, что делало его ещё более привлекательным. И потянулась очередь Светочек и Леночек, к тому времени ставших Орами и Пнинами. А глядя на то, как лихо они крутили колёса, арабески и мостики, соревнуясь между собой на школьных переменах, за ними пришли и местные Михальки и Шаронки.

Йона сияла. Набирала одну группу за другой. Высматривала детей у знакомых и соседей во дворе. Меня она обнаружила на детской площадке, когда я красиво, как мне казалось, повиснув на перекладине, рухнула вниз, чуть не свернув себе шею. Осмотрела, похвалила и велела приходить.

В свободное от тренировок время она носилась фейерверком по городу, договариваясь об очередном выступлении её девочек на очередном городском празднике. Приглашала местных влиятельных людей полюбоваться на талантливых детей, ругалась, выбивая субсидии на костюмы и реквизит. Очень скоро она стала частью городского пейзажа. Её знали все.

В тот год намечались муниципальные выборы. Русскоязычное население вызывало живой интерес всех баллотирующихся. Разумеется, требовалось провести интенсивную агитационную проработку новоприбывших. Для этого требовалось найти энергичных идейных людей. Йона была энергичной, но не идейной. Начальник отдела образования быстро напомнил, кто ей помог, и проблема идеологии была решена.

Йона с парой приятельниц отнеслись к миссии серьёзно. Ходили по квартирам соседей, объясняли, что хорошо и что плохо. Были заточены на успех. Если кто-то отказывался открывать, Йона молотила в дверь с упорством дятла, вытаскивая упирающийся несознательный электорат из кровати, из туалета и душа. Конечно, люди злились, но в конечном итоге пересказывали эти истории как анекдоты. Злиться на Йону было бесполезно.

В один из дней в город приехал Шимон Перес, бывший тогда министром финансов. Вроде бы он поддерживал одного из претендентов на пост мэра. Высокий гость изъявил желание пообщаться с местным новым населением, и его привели в квартиру Йоны. Конечно, всё оговорено заранее, всё по сценарию. Камеры работают. Речь Йоне написали. Зашли, пожали руку, представили «нашего потрясающего тренера». И тут возникла пауза. Йона должна была заговорить. Камера сфокусировалась на красных губах. Но Йона от переизбытка чувств смогла лишь улыбнуться ещё шире и ослепительней, изящно взмахнуть руками и уйти в глубокий эффектный шпагат. Перес оценил. Похлопал, посмеялся. История и фото обошли все местные газеты. Претендент в мэры стал мэром. Йона продолжила тренировать. Вечерами сидела и придумывала девочкам хореографии.

Однажды она повезла нашу группу в Холон посмотреть, как тренируется сборная Израиля. Мы увидели огромный зал, по которому порхали маленькие, как на подбор, девочки-эльфы с мячами и лентами. Они не улыбались. Были сосредоточены на тяжёлой, изматывающей работе, оттачивая каждое движение. Тренер, маленькая женщина с металлическим взглядом и хриплым жёстким голосом, покрикивала на спортсменок. Причём если не вслушиваться, трудно было определить: ругает она или хвалит. Йона стояла рядом с ней и смотрела. Кажется, впервые в жизни я видела её неулыбающейся. Она неотрывно следила за девочками, губы шевелились вслед за криками тренера.

По дороге домой она молчала. И только у самого дома проговорила:

— Вот это — настоящее. Ты видела этих девочек? Как они работали. Это тебе не кружок. Это жизнь. Помолчала и горько добавила:

— Вот так работаешь с пяти лет. И получается, и разряд есть, и медали. А потом в семнадцать лет падаешь и повреждаешь спину. И всё. Конец мечтам. Иди, Таня, веди кружок.

Я проучилась у неё три года. Три самых тяжёлых года моего взросления. Я приходила на тренировку после школьного невыносимого дня, полного тоски, обид и одиночества, и на каких-то два часа всё это забывалось. Оставалась музыка. И волшебное кружение, и трепет ленты. И бесконечно добрая, ослепительная улыбка потрясающей женщины в смешных кудряшках.

Через несколько лет я встретила её в магазине, приехав к родителям на выходные. И не узнала. На меня смотрела усталая, почти пожилая женщина с короткой стрижкой. Она болела. Как мне рассказали позже, она отказалась от химиотерапии, поверив жестокому шарлатанству подонка, убедившего её, что рак можно вылечить при помощи эзотерики.

Она ушла тихо, никого не потревожив. И в мире стало на одну краску меньше. Мне очень её не хватает. Доброй. Нелепой. Неотразимой. Голубки.