Иди преподавать в школу. Здесь что-то искать бесполезно». Так дружески, но категорично сказал мне русскоговорящий профессор в Беэр-Шевском университете, к которому мне рекомендовали обратиться по поводу возможности найти хоть что-нибудь, связанное с трудоустройством в академическом учреждении.

До этого, в течение полугода пребывания в Иерусалиме, я боялся приблизиться там к университету, и в основном по одной причине: «На каком языке я буду там разговаривать? Иврита нет. Английский, вследствие отсутствия тогда в России возможности живого научного общения с иностранными учёными — слабый, на уровне перевода научной литературы — знаменитое "читаю и перевожу со словарём". Только всё напорчу, потом трудно будет исправить впечатление».

Но по переезде в Офаким, с запасом двух-трёх слов на иврите и практикой общения на английском с торговцами арабских магазинчиков в Старом городе, я неуверенно отправился в Беэр-Шеву. Что-то слышал о программе «Шапиро» министерства абсорбции для первоначального трудоустройства учёных, но насколько это реально — не знал. И вот такой решительный ответ благожелательного профессора. Вообще-то я опоздал года на 3–4 с репатриацией. После защиты диссертации в 1987 году мне бы двинуть в Израиль: в те годы израильские университеты, особенно на периферии, не слишком ломились от сотрудников и научной деятельности. Но тогда у меня и мыслей таких не было. Не было и всё!

А сейчас, перед тем как отправиться не солоно хлебавши домой в Офаким, решил зайти наудачу в один из профессорских кабинетов, выстроившихся в факультетском коридоре. В отличие от меня, профессор, сидевший там, видимо, хорошо знал о программе «Шапиро» (я был не первый пришедший туда учёный-репатриант): министерство абсорбции в первый год работы оплачивало 80% от не слишком отличавшейся от минимальной зарплаты репатриантов (достаточно было даже не диссертации, а пару-тройку научных статей), принятых в университеты, и профессора получали практически бесплатно квалифицированных работников, которые к тому же часто приходили со своими идеями, значительно обогащавшими научный багаж принявшего.

Так что после короткого, частично двуязычного иврито-английского, частично на пальцах (за неимением достаточного количества вербальных средств) разговора, начался процесс оформления документов для министерства абсорбции, а ещё через месяц я приступил к работе в Беэр-Шевском университете. Как уже говорилось, зарплата не слишком отличалась от гостиничной, никаких социальных условий, полагающихся университетским работникам (даже пенсионных отчислений, которые были на предыдущей работе, в результате я потерял бюджетную пенсию), но зато я получил возможность заниматься своим делом!

Программа «Шапиро», стоимость которой для государства была смешной, много дала репатриантам-учёным, ещё больше университетам, значительно поднявшим свой научный уровень, и в общем-то была основным отличием в возможности рядовых учёных (не суперзвёзд!) заняться научной деятельностью в Израиле по сравнению, скажем, с США или Германией. А дальше пошло-поехало: программа «Шапиро» сменилась программой «Гилади» с немного лучшими условиями для людей, которые зарекомендовали себя в предыдущей программе, а затем пришла программа «КАМЕА», позволяющая работу до пенсии и на условиях, близких к условиям трудящихся в штате профессоров. Вот только надо было иметь удачу или помощь высших сил застать эту цепочку государственных программ, функционирующих в 90-х и закончившихся в начале 2000-х.