На фото справа — бабушкина племянница и любимая сестричка, приехала навестить. Снимает, скорее всего, ее муж.

Правительство Шамира как могло поддерживало поселенцев, и их бизнесы могли взять одного работника за государственный счет. Хозяин небольшой фирмы взял в Сохнуте стопку резюме олимов, провел в Беэр-Шеве собеседование и выбрал меня. Условие — переехать жить с семьей.

Сначала ездил туда-сюда на попутках. Техник и завхоз поселка, беэршевец, подвозивший заодно воспитательницу детсада, подхватывал и меня. Через три месяца закончился год съема первой квартиры; товарищ помог ее заново покрасить, сдали ее хозяину и переехали в караван.

Поселок стоял на вершине холма-горы, 560 метров над уровнем моря. 15–20 домов поселенцев (семьи с детьми), 20–30 караванов с кандидатами, контора, детский сад, магазинчик и водонапорная вышка. Вокруг забор метра два высотой, сетка с колючей проволокой наверху. Охрана — джип с двумя солдатами, время от времени патрулировавшими вдоль забора, чтобы убедиться, что вокруг тихо. Вокруг было тихо, иногда проходил пастух с отарой выискивающих травинки овец. Поселение было светским, хотя в одном из караванов была, наверное, синагога — точно не помню, никогда не заходил.

Правила были такие: поселяешься в караване, полгода осматриваешься и решаешь, оставаться на горе или нет. Местные присматриваются к тебе: принимать в компанию или нет. Решил остаться и понравился — берешь в банке ссуду и строишь дом. Не начинаешь — освободи караван следующему кандидату.

Утром и вечером, два раза в день, приезжал беэршевский автобус, в остальное время, если нет машины, — попутками. Все обязаны подхватить голосующего на выезде из поселка, в Беэр-Шеве — подхватить своего, стоящего в определенном месте на выезде из города. Забора вдоль «зеленой черты» с пограничным пунктом на шоссе, как сейчас, не было — все было открыто и никак не размечено. Где проходит граница, все же знали: у такого-то места с деревом и съездом на грунтовку.

Как спустишься из поселка с горы — дорога. Налево три километра петляющего серпантина до «зеленой черты» и 20–25 км до Беэр-Шевы; направо, в сторону Хеврона, лучше не ездить — там через две-три горы арабская деревня. Серпантин был опасный, время от времени кого-то выносило на скорости в кювет. Авария — хорошо, если живой.

По поселению бегали собаки, обычно дружелюбные попрошайки, и ползали разного размера змеи — обычно неядовитые и неопасные, но попадались всякие, сразу не разберешь. Под соседним караваном и под караваном друзей подальше обнаруживались гнезда со сброшенными шкурками и пустыми яйцами. Иногда змею встречали на дорожке, один раз большущая раскачивалась перед дверью каравана, разглядывала сына с бабушкой; когда они перепугались и захлопнули дверь — уползла дальше. В камнях водились скорпионы. В первую неделю после переезда ребята-олимы по неопытности затеяли играть на земле, скорпион ужалил мальчика, его возили в больницу. Больше таких эпизодов не было, видимо, стали осторожнее.

Большинство караванов были трехкомнатными домиками: посередине вход в салон-гостиную и две спальни с туалетом и душем по сторонам. Наш был разделен на две отдельные части, в каждой входная дверь, за ней кухня, санузел и комнатка. В левой половине жили бабушка с сыном, в правой, за стенкой, мы с женой. Стены каравана были двойными листами жести с пенопластом-изоляцией внутри. На солнце эта «консервная банка» нагревалась, но спасали открытые окна и прохладный бриз — высотка была открыта ветрам. Зимой и в дожди было холодно, грелись как могли обогревателем. Бабушка с сыном простывали: воспаления легких и приступы астмы в зимний дождь вгоняли в тоску. Как-то зимой во время ливня штормовой ветер сорвал раму с козырьком над входом к сыну и бабушке, рама стучала по двери и, казалось, вот-вот ее пробьет — сцена была из фильма ужасов.

Я программировал на компе в хозяйственном караване завхоза. Завхоз крутил роман с воспитательницей, которую возил из Беэр-Шевы и обратно, я же изображал аутичного чудика (что было не очень трудно), делал вид, что ничего не замечаю, и пялился под охи и ахи в экран. Жена искала курсы, нашла в промпарке около Димоны, но после первых работа не нашлась. Искала другие, а пока мыла несколько беэршевских квартир. Бабушка стряпала, приглядывала за внуком, то есть отслеживала, насколько могла, каждое его движение. Научила писать по-русски (читать он начал еще в Москве, а писать не умел).

Сын, когда не болел, учился в первом классе. Школа была в другом поселке, детей из разных поселений развозил автобус. От автобуса надо было сообразить, как дойти до школы, а после уроков быть вовремя на месте сбора, чтобы ехать домой. Сын поначалу не мог сориентироваться, просто бежать с развозки в школу с шумной ватагой детей не получалось. Раза два мы с ним съездили вместе, осмотрелись и составили алгоритм. Выйти из автобуса, пойти направо вдоль школьного забора, когда встретятся ворота — повернуть налево, зайти и спуститься вниз по дорожке в школьном дворе, отсчитывая деревья. После такого-то дерева повернуть налево, увидеть вход в школу, подойти к входу, зайти внутрь — дальше как искать свой класс, было уже понятно. Домой после уроков — те же действия в обратном порядке. В соседних караванах у него появились друзья, мальчики и девочки олимы, жили друг от друга в нескольких десятках метров, ходили друг к другу в гости играть. В одном из караванов жил учитель-гитарист, сыну купили маленькую гитару по росту, и они начали заниматься.

Однажды в поселение приехал распространитель с ивритскими энциклопедиями в багажнике. Сыну понравилась детская энциклопедия с картинками и крупными буквами с огласовками — купили, читал ее в кайф книжку за книжкой.

Через несколько месяцев поехали с женой в беэршевский Сохнут на психотест. Отвечали на какие-то вопросы, что-то рисовали, как-то сдали. Психотест был нужен приемной комиссии, решающей, принимать нас в поселение или нет. Полгода прошли, мы ничего не решали, поселение — тоже. Всем было понятно, что ситуация особая: большая алия, людям негде и не на что жить, выгонять нас на улицу никто не хотел. Так и не выгнали, пока через год не уехали сами — после выборов сменилось правительство, и новое перестало выдавать хозяину мою зарплату.

За месяц-другой до отъезда приехал консультант из банка, прочитал лекцию о получении ссуды-машканты и ответил на вопросы. Рассказал, что здесь мы можем получить ссуду на постройку дома, а в Израиле — не можем. Спросил его: почему, какие у нас льготы? Ответ был — никаких, стоимость дома одна и та же повсюду, но в поселении, в отличие от израильской территории, не надо платить за землю, она как бы ничья. Это был первый раз, когда мне кто-то сказал, что земля за «зеленой чертой» не израильская, и этот кто-то был официальным лицом. Сам понемногу догадывался, но спрашивать не решался — тема была табуирована и при мне никогда не обсуждалась.

Позитив:

•Научился программировать на Си, на котором в Москве никогда не писал, и обжил персональный настольный комп.

•Подружился с соседями по караванам, с которыми дружим семьями до сих пор.

•Начал, наконец, свободно говорить на иврите и понимать передачи ивритского радио и ТВ. Помню этот первый раз: утренний душ, слушаю «Галей Цахаль», армейскую радиостанцию, и вдруг всё понимаю. Всё, каждое слово!

•Купили свой первый компьютер!

•Вылечил зубы!

После увольнения написал резюме программиста на Си с израильским опытом, за месяц нашел новую работу в Тель-Авиве и снял около нее комнату-конуру в саду у хозяев. Жена с сыном и бабушкой вернулись в Беэр-Шеву, сняли там квартиру не в трущобе, а в районе получше, в доме с лифтом. Год приезжал из конуры к своим на выходные, потом нашел работу мечты и вернулся программировать из дома.

Жизнь в поселении закончилась, мы вернулись в Израиль.

Мишпуха. Привет, дорогие, знаю, что прочитаете. Люблю, хибук.