Жизнь в новой стране, так беззаботно протекавшая первые три месяца, заканчивалась. Детей нужно было готовить к школе, на что требовались деньги, регулярно приходили счета за газ и электроэнергию, необходимо было оплачивать съёмную квартиру, одеваться и питаться.

Не прерывая учёбы на курсах языка, мы стали убирать подъезд шестиэтажного дома. Два раза в неделю вылизывали этот подъезд от крыши до бомбоубежища в подвале и выслушивали замечания от домоуправа за отпечаток чьей-то пятерни на зеркальной стенке лифта, оставленный уже после уборки, за следы грязных ног на только что вымытых плитках у входной двери и т. д. Вся уборка занимала у нас около трёх часов, и платили за неё приблизительно 14 долларов, т. е. четыре с половиной доллара в час. И хотя найти такую подработку в 1997 году считалось большой удачей, наших финансовых проблем она решить не могла.

Я, ещё будучи на курсах языка, каким-то чудом нашёл работу в ресторане при маленькой частной гостинице. Каждый вечер, часов в шесть, я выходил на остановку, где меня забирал и доставлял на рабочее место микроавтобус. Работа была несложной. Я должен был до блеска отскребать и отмывать пригоревший жир с противней после жареного мяса или рыбы, тарелки, ложки и вилки, выносить мусор и объедки в огромный мусорный контейнер, мыть из шланга пол. Всё бы ничего, но моё рабочее место находилось не в помещении, а под навесом. Горячей воды мне не полагалось, а добрые «русские» женщины, увидев, что я успешно справляюсь с мытьём нержавейки, повесили на меня ещё и приготовление салата из мелко нарезанных помидоров, огурцов и лука.

После чимкентской голодухи меня поражало и бесило отношение к пище как клиентов, так и хозяев ресторана. Безжалостно выкидывались нетронутые порции рыбы и мяса, салаты вываливались в помойные баки тазиками. «Эх, — думалось мне в такие моменты, — вас бы в Чимкент на мизерную зарплату и "изобилие" в магазинах!»

По укоренившейся совковой привычке «где работаем, там и воруем», женщины-посудомойки набивали пакеты шницелями, тащили рыбу, пирожные. Их ловили, увольняли, нанимали следующих, они тащили, их ловили… Что греха таить, тащил и я. Зная любовь жены к мясным и рыбным блюдам, я к концу смены подходил к шашлычнику, и он щедрой рукой отваливал мне килограмма полтора–два хорошо прожаренного на углях мяса. Иногда удавалось стырить очень вкусную, приготовленную по местному рецепту рыбу. Меня не ловили никогда, ибо на работу я ходил не с сумками и пакетами, а с маленькой с виду, но вместительной сумочкой-барсеткой, которая ни у кого не вызывала подозрений.

Домой я возвращался обычно к двум часам ночи. Поднимался на второй этаж виллы, где была установлена сидячая ванна, обливался тёплой водой, намыливался и открывал кран, из которого шла уже холодная вода. Как оказалось впоследствии, солнечный бойлер на крыше к этой трубе подключен не был, но платили мы за него исправно. Поспав часа четыре, я шёл на курсы. Нужно ли говорить, что никакие знания в моей сонной башке отложиться не могли. Передо мной встал выбор. И я выбрал. Работу.

Не знаю точно, как сейчас, а в первые годы нашего пребывания на Святой Земле основными работодателями в стране были частные бюро по трудоустройству. Эти конторы брали с хозяев предприятия по 30–40 шекелей в час за каждого работника, а самому работнику платили по 13–15. В связи с упавшим на страну миллионом репатриантов из стран СНГ предложение намного превышало спрос в рабочей силе, и почти на каждой конторе по найму висело объявление типа «Требуются рабочие с техническими навыками до 45 лет». Мне было 46.

Наконец, после долгих хождений, собеседований и финалов этих собеседований в виде обещаний позвонить (что фактически являлось отказом), мне предложили работу на фанерном заводе. Я был счастлив. В те времена кандидат или доктор наук с метлой или на подножке машины, собирающей мусор по городу, был обычным явлением. Дамы с полным ртом золотых зубов, золотом на шеях и пальцах собирали в парке бумажки и окурки, оставленные местным населением после выходных. Для женщин верхом удачи было найти работу по уборке квартир или уходу за больными и стариками. А я попал на завод…

Привыкший к масштабам предприятий родины, где по территории заводов развозят на автобусах, я с удивлением увидел несколько сараев под общей крышей. Стен у этого гиганта ашкелонской промышленности практически не было. Огромные станки распускали брёвна на тонкие широкие ленты. Эти ленты древесины резались на листы и доставлялись к сушильным печам, на одной из которых мне и предстояло работать. Влажность в помещении была под восемьдесят процентов, температура около печи доходила до 35 градусов, смена продолжалась 8 часов плюс 30 минут на обед. Почти ежедневно к концу смены цех обходил начальник производства и предлагал остаться на вторую смену, то есть ещё на восемь часов. Отказываться не рекомендовалось.

Недолго длилась моя фанерная эпопея. Кто-то где-то в верхах решил, что фанеру выгоднее завозить из-за рубежа. Руководство завода и профсоюз организовали акцию протеста с выездом в Иерусалим к зданию Министерства труда, у стен которого мы полдня простояли, стуча по тротуару рейками и вопя: «Щаранский, домой!» Щаранский — тогдашний министр труда — в канцелярии отсутствовал, полицейские равнодушно жевали жвачки, а мы, сорвав голоса, уехали в Ашкелон. Завод закрыли.

Поднаторевший в общении с представителями контор по найму, я начал активно искать новую работу и, получив подтверждение подлинности диплома из Иерусалима, встал на учёт в государственном бюро трудоустройства, в отделе для специалистов с высшим образованием. Большой надежды, однако, найти работу по специальности я не питал.

Следующим этапом моей трудовой деятельности была работа на электростанции. Для начала мне и ещё одному претенденту на рабочее место выдали диски, так называемые «болгарки», и отправили зачищать от ржавчины железный потолок какого-то навеса. Трудно сказать про эту работу, что она была не пыльная. Пыли и ржавчины очень даже хватало. В течение всего рабочего дня метрах в двадцати от нас на корточках сидел наблюдатель и, не отрываясь, следил за нашей работой. В течение девяти часов мы с напарником полировали ржавый потолок. Девять часов с поднятыми руками, без респираторов, в облаках ржавой пыли. Мы выстояли и были приняты на работу. Бригада зачищала и готовила к покраске металлоконструкции. Мы, как обезьяны, передвигались по переплетениям железных балок и доводили их до блеска. О монтажных поясах, касках и респираторах речи не было.

Тем временем группа, с которой я начинал изучать иврит, закончила курс. Среди наших однокашников были супруги, жившие до отъезда из Союза во Фрунзе (Бишкек), с которыми мы поддерживали дружеские отношения. Однажды Володя позвонил мне и сказал, что через земляка нашёл работу на строительстве большого торгового центра в Холоне — пригороде Тель-Авива. Он пригласил меня и ещё одного сокурсника на прокладку противопожарной системы. Оплата была на два шекеля в час выше минимальной зарплаты. В конце сентября мы приступили к работе. Начали с нуля, то есть с минус третьего этажа. Подвешивали к стенам и потолкам окрашенные в ярко-красный цвет толстенные трубы. Работали в темноте, в узких коммуникационных траншеях. Рядом с нами работали электрики из Украины и сантехники из Молдовы. Чем выше мы поднимались по этажам торгового центра, тем меньшего диаметра были трубы. К весне работа была закончена. Вставать в пять утра, чтобы ездить на объекты в центре страны и возвращаться домой в семь-восемь часов вечера, я больше не хотел…

В Израиле для поддержки учёных-репатриантов было создано несколько фондов. Получив из министерства образования свидетельство о том, что диплом мой подлинный, а не куплен в подземном переходе Алма-Аты, я подал документы на право получения стипендии Шапира. Работы не было, и, встав на учёт на бирже труда, получая пособие по безработице, я пошёл работать без зарплаты в питомник при ашкелонской больнице. Разговор с заведующим питомником был мне как бальзам на душу. Выяснив, кто я и чем занимался в прошлой жизни, ознакомившись с моим резюме, трудовой книжкой и списком научных публикаций, профессор пообещал в течение месяца решить вопрос с моей стипендией и трудоустройством. Выгода у него получалась двойная. Во-первых, он приобретал квалифицированного специалиста по морфофизиологии грызунов с большим опытом работы. Во-вторых — фонд Шапира на первом году работы оплачивал 75 % моего заработка, на втором году — 50 % и на третьем — 25 %, плюс полностью финансировал оборудование моего рабочего места вплоть до приобретения персонального компьютера.

Всё было прекрасно, но… Но на момент моего прихода в питомник ответственной за его работу была некая Наташа — одинокая женщина бальзаковского возраста, бывший экономист санатория КГБ на одном из курортов Крыма. Отношения наши поначалу были товарищескими. Я занимался мытьём клеток, давал корм крысам, менял опилки в клетках. Постепенно мне стали поручать определение пола родившихся зверьков, селекцию, а однажды шеф пригласил меня в лабораторию, изучающую сахарный диабет, и познакомил с её заведующей.

Вот тут оно и началось… КГБшная Наташа, разглядев во мне конкурента, стала по любому поводу, а чаще без повода, орать на меня самым наглым образом. Я как сумел объяснил ей, что: а) работаю здесь бесплатно, б) она мне, слава Богу, не жена, и в) послал её по конкретному адресу в выражениях, которыми привык общаться с пьяными сезонными рабочими.

Наташа удивилась и сменила тактику. Разговаривала она со мной с тех пор в полтона, строго на «вы» и только по делу.

А тем временем начальство, всё более убеждаясь в моей профпригодности, стало поручать мне работу посложнее мытья клеток и замены в них опилок.

В питомнике было несколько помещений, где содержались лабораторные животные. В одном из них нужно было работать особенно тщательно, так как там выводилась линия крыс, чувствительных к изучаемому заболеванию.

В один прекрасный день, когда вопрос о моём приёме на работу был практически решён и оставалось уладить только некоторые бюрократические мелочи, я получил задание. Нужно было пересчитать и отсадить молодняк в одной из комнат. Без задних мыслей я отправился туда и часа через полтора рассадил зверьков по клеткам в соответствии с их полом, указав на этикетках пол и количество.

— Теперь сделайте то же самое во второй комнате, — получил я указание от заведующей крысятником. Это была комната, где содержались не чувствительные к заболеванию крысы.

Я перешёл в следующее помещение, а Наталья зашла в комнату, где до этого работал я. Через полчаса я был вызван к месту прежней деятельности и услышал: — Мало того, что вы не умеете определять пол, вы ещё и считать не умеете!

Это было сказано специалисту с 25-летним опытом работы, который делал дипломную по морфологии и физиологии грызунов, вскрыл не одну тысячу песчанок и сурков и мог определить пол эмбриона домовой мыши (биологи меня поймут)!

Что здесь было неясного? В моё отсутствие КГБшная дама устроила мешанину в клетках, на которых МОЕЙ рукой были написаны количество и пол зверьков. Великолепный ход!

Я бросил работу, молчком собрал свою сумку и пошёл к выходу. До самых ворот за мной бежала Наталья, повторяя:

— И куда ты, дурак? Твои документы пришли на стипендию Шапира! Вернись сейчас же!!!

Я не вернулся…