В Ленинграде я проектировал атомные электростанции. Правда, специальность у меня была вполне еврейская: инженер ВиК — водопровод и канализация. Контора называлась «Атомтеплоэнергопроект». Одно название занимало почти половину фасада.

Когда я рассказывал об этом в Израиле, мне отвечали: — Ну-ну. Ты ещё скажи, что с Гагариным знаком.

В космос я не летал. В атомную энергетику тоже больше не вернулся. В Израиль мы приехали в начале девяностых. Меня взяли на работу по специальности — грузить унитазы. Потом была шмира. Потом был театр, рабочим сцены. Заодно я освоил ещё много «нужных» и странно несовместимых профессий.

Однажды мне предложили оформить небольшой видеопрокат. Я, вдохновившись, решил делать его в стиле «Звёздных войн»: полки — как в «Звезде Смерти», стойка — как мостик космического корабля. Всё это надо было кому-то начертить. Этим кем-то оказался я. Чертить пришлось вручную. Компьютеры с AutoCAD тогда были как НЛО. Все о них слышали, но мало кто видел.

Своего кульмана мы в Израиль не привезли. Таможня вряд ли оценила бы такой порыв. Да и в съёмной квартире, если бы он влез, нам пришлось бы спать стоя. Я пошёл в архитектурный офис в нашем доме и попросил разрешения поработать за свободным кульманом. На меня посмотрели как на психа. Но пустили.

Так я снова оказался за чертёжной доской. Планы, разрезы, детали. Всё, что я знал и умел. Боковым зрением заметил, что кто-то стоит за спиной. Обернулся. Хозяин офиса смотрел на чертёж. — А ты вообще кто такой? Я рассказал. Он написал номер на бумажке и протянул мне. — Позвони. Это мой знакомый. У него проектный офис — один из первых в стране по наружным сетям водопровода и канализации.

Я позвонил. Меня приняли. Зарплата была скромнее некуда. Но у меня снова был стол, кондиционер, чертёж и кружка кофе. Жизнь начинала налаживаться. Правда, в довольно неожиданном направлении.

На третий день начальник позвал меня к себе. — Поедешь на объект. ЧП. Засор в новом доме. В машине я готовился к серьёзной инженерной аварии. Повторял про себя нормы, уклоны, диаметры. На объекте меня ждал сантехник Шимон. — Ты инженер? — Я. Он посмотрел на мою чистую рубашку. — Первый раз? — На этом объекте — первый. Показывай. Сейчас разберёмся.

Шимон открыл колодец. Я заглянул. — Что у вас тут? Шимон загнул палец. — Пластмассовый фламинго. Второй. — Шесть килограммов арбузных корок. Третий. — Чучело совы.

Я снял очки. Протёр. Снова надел. — Чучело совы? — Сидит там.

В институте нас учили считать расходы сточных вод. Про сову не учили. — Что мне теперь делать? — спросил Шимон. Это он спрашивал у меня. — Доставайте, — сказал я. — Я составлю акт. В графе «причина засора» я написал: «посторонние предметы бытового происхождения». Про сову уточнять не стал. Шимон прочитал и пожал мне руку. — Хороший ты инженер. Спокойный.

В машине меня разобрал смех. Я приехал из Ленинграда, где проектировал трубопроводы для атомных станций. Два года спустя разбирался в Ашдоде с засором канализации. Между этими точками — прямая линия моей абсорбции. Если бы мне в Ленинграде сказали, куда приведёт эта прямая, я бы не поверил. Но прямых в этой истории не было. Только повороты.

Например, история с геверет Машкович. Ей было далеко за семьдесят. Она жила на первом этаже и регулярно звонила в наш офис с сообщением, что по ночам в стояке воет призрак. Сначала мой начальник отмахивался: мало ли что слышится ночью одинокой даме за семьдесят. Но геверет Машкович оказалась женщиной настойчивой. Звонила снова и снова и требовала специалиста.

В конце концов начальник сдался. Естественно, разбираться отправили меня. Утром меня встретил Ицхак, ваад байт дома. Он выглядел как человек, который уже водил к этим трубам сантехника, электрика и, кажется, рава. — Я сам слышал, — сказал он и посмотрел на меня с надеждой, как на экзорциста. — Воет что-то… непонятное. Но громко.

Я спустился в подвал. Прислушался. Действительно выло. Протяжно. С вибрацией. — Выключите всё, что шумит. Выключили. Тишина. Но вой остался. — А что у вас за стеной? — Раньше был склад. Сейчас кто-то арендует. Кто — никто не знает. Я нашёл неприметную дверь и открыл.

За стеной оказался ночной, назовём его так, клуб. После полуночи там пили и пели. С чувством. И громко. Стены дрожали. Трубы подпевали. Я вернулся к геверет Машкович. — У вас не призрак. У вас там музыка. Она помолчала. — Лучше бы был призрак.

За тридцать лет в профессии таких историй было ещё немало. Но именно тогда в Израиле меня впервые назвали инженером.