У «уругвайца» Сантоса были добрые глаза. Или дикие. Других вариантов не существовало. Еще у Сантоса были крупная фигура, редеющая шевелюра, зычный голос, слабое знание иврита и известный на весь Израиль мясной магазин в южном Тель-Авиве, в который со всех концов страны приезжали евреи латиноамериканского происхождения и их потомки. Сантос торговал очень качественным некошерным мясом, а летом предоставлял услуги кормильца на всяческих торжествах и сабантуях испаноязычной публики.

Летом 93-го папа устроил меня на месяц к Сантосу подработать. Я была ответственной за шашлыки для банкетов. За сотни, тысячи, миллионы изощренных шашлыков!

Утром папа привозил меня — ему было по пути, потому что он работал в соседнем магазине у укуренных Йоси и Бени (это уже совсем другая история).

Я помогала Сантосу открывать вылизанную мной до блеска предыдущим вечером лавку. Сантос очень заботился о чистоте в магазине: двери холодильников сверкали как зеркала, а со всех поверхностей можно было безопасно есть.

Закончив приготовления, я принималась за свои прямые обязанности.

Сначала нарезала огромную кучу тоненьких ленточек из нежной розовой шинки. Потом скручивала каждую ленточку в тугой валик, внутри которого лежал жирненький кусочек какого-то мяса. Затем на деревянную палочку нанизывались эти самые валики, чередуясь с аккуратненькими помидорчиками черри. И так, палочку за палочкой, я наполняла в три ряда здоровенные противни, которые довольный Сантос куда-то уносил. Руки мои перманентно были напичканы занозами, которые со временем я научилась виртуозно вытаскивать зубами. Если Сантос был недоволен или нервничал, когда я недостаточно точно понимала его указания на иврито-испанской смеси, он орал громко и беззлобно: «Идиота! Постема! Балюра!» Зато через некоторое время незаметно моему пониманию стали доступны короткие приказы на испанском. В основном Сантос был доволен, в какой-то момент даже допустил меня до фронтального обслуживания клиентов и кассы, однако это не мешало ему ругаться — наверное, потому что он это дело любил.

В обед хозяин притаскивал от Йоси и Бени свежие багеты, разрезал и щедро наполнял сыром и колбасной нарезкой, совал мне один и наливал душистый мате, а иногда и виски с колой.

Когда торжества были особенно многолюдны, Сантос вызывал подмогу. С утра в лавку подтягивались Сеса и Фредерико, дети дипломатов из Аргентины, слегка говорящие на английском, и Хавьер — колумбийский студент, не знающий ни слова ни на одном доступном мне языке. Я учила их азам искусства приготовления сложносочиненных шашлыков. Как-то мы умудрялись общаться между собой, и к обеду работа кипела вовсю.

— Сеса! — орал Сантос на весь магазин.

— Си, папá! — отзывался Сеса.

— Фредерико! — Си, папá!

— Хавьер! — Си, папá!

— Марина! — Си, папá! — я заключала перекличку.

Иногда Сантос мыл кишки. Он вываливал на пол кухни отвратительную вонючую кучу. Тогда все, ругаясь и зажимая носы, выбегали из магазина, а он орал вслед обидные прозвища. А когда делал сосиски и колбаски, я клялась про себя, что никогда в жизни больше не прикоснусь к этим продуктам.

Вечером, измученные, мы сидели на задворках, курили и пили терпкий горячий кофе с кардамоном. Сантос вытаскивал из кармана крупный, перетянутый резинкой валик, скрученный из стошекелевых купюр, и честно расплачивался с временными помощниками. А вдалеке, за потрепанными крышами южного Тель-Авива, садилось солнце, увлекая за собой последнее лето моего детства.