Уехать в Израиль было осознанным решением.... моей мамы. К тому времени (1990 год) было уже понятно, что всё идёт к развалу Советского Союза и всей системы, и люди стали разъезжаться кто куда мог. 

Когда мамина сестра Света уехала, мама поняла, что пошёл отсчёт времени назад, а узнав о моей беременности, вынесла окончательный вердикт: «Здесь ты рожать не будешь».

Мама была человеком решительным и шла к цели как таран, поэтому она взялась за дело сразу, и началось оформление документов и сборы. 

Сборы — это вообще отдельная история. В условиях всеобщего дефицита стали процветать коммерческие рынки, на которых продавались турецкие свитера, пуховые куртки, джинсы, спортивные костюмы и ещё много других вещей, которые было не достать в магазинах. Эти турецкие свитера носились в Израиле по несколько лет, а потом ещё долго лежали на полках как раритет, который жалко выбрасывать. Вещи складывались в баулы, которые можно было везти с собой. Всё остальное — посуду, постельное бельё, полотенца — отправляли в контейнере отдельно. Туда же, в контейнер, пошло и пианино. О деньгах не могло быть и речи. Мой муж спрятал в носок 20 долларов, и мы дрожали, что на таможне нас остановят.

Благодаря маминым усилиям и после соблюдения обязательного условия — отказа от гражданства — через пять месяцев после принятия решения наша семья в составе мамы с папой, бабушки и меня с мужем покидала эту страну.

Труднее всего было уговорить бабушку. Она упиралась, несмотря на мамины уговоры и объяснения о том, что она останется совсем одна. Бабушка прожила почти всю жизнь на Подоле (Киев), в коммунальной квартире дома, который много лет шёл «под снос». В квартире не было ни ванной, ни душа, а в малюсенький туалет нужно было заходить боком. Незадолго до нашего решения об отъезде всех жильцов выселили, а дом решили снести. 

Бабушку поселили в небольшой, но светлой квартире со всеми удобствами, по которой она ходила как неприкаянная и не находила себе места. Когда родители отчаялись уговорить бабушку, а все документы на выезд были готовы, она вдруг согласилась. Каким-то совершенно фантастическим образом маме удалось оформить все бабушкины документы в последний момент, и в середине января 1991 года мы начали свой путь в Израиль.

Воспоминания последних дней обрывочные. Мама накрывает стол, приходят родственники, друзья, соседи. Потом провал в памяти, и мы в поезде на Бухарест. Помню, подумала, что скучать мне особенно будет не за кем: любимая подруга Вика уехала три месяца назад, а мамина вторая сестра Рема с мужем и её дочь (моя двоюродная сестра) с семьёй уже начали оформлять документы на выезд. 

Но было до боли грустно покидать любимый город. Если бы можно было обнять город, я бы ходила и обнималась с каждой улицей, каждым закоулком, который был так дорог. Прощайте, мощёные улочки Андреевского спуска, Подол, Владимирская горка с её фуникулером, набережная Днепра, где я любила «встречать» теплоходы и представлять, как в один прекрасный день и я уплыву на таком теплоходе куда-то далеко. Крещатик, хоженый и перехоженный тысячи раз, Печерск, сирень в ботаническом саду (даже сейчас, когда я пишу, я чувствую её запах) и каштаны. Всего этого я, скорее всего, не увижу никогда.

Именно с тех пор я боюсь слова «никогда», чувствую его физически, как прикосновение холодного лезвия к коже, и одновременно тяжестью в солнечном сплетении. Я оказалась права. Того Киева давно больше нет (изменены названия улиц, снесены старые дома, памятные места выглядят современными и чужими), а в новый возвращаться уже не хотелось, да и обстоятельства не сложились.

Мне 21 год, и я на восьмом месяце беременности...

Вместе с нами ехала недавно овдовевшая мамина подруга с сыном и матерью. Из-за случайной или намеренной путаницы с билетами нам дали одно купе на всех. Женщин усадили, а мужчины стояли всю ночь в проходе...

Румыния в начале 1991 года находилась в разгаре политического и экономического кризиса. В гостинице в Бухаресте не было света и горячей воды, поэтому мыться пришлось, чертыхаясь, холодной водой, а обедать (или это был ужин?) — безвкусной рыбой, опять же холодной. Больше всего хотелось растянуться всем телом на кровати, хоть при свете, хоть в темноте. И вот оно, долгожданное, почти блаженное ощущение, но почти сразу звонит телефон в номере, сообщая, что внизу ждёт автобус в аэропорт.

В аэропорту Бухареста нас продержали долго. Людей было много, а мест в «отстойнике», где нас всех собрали, мало. Особенно сидячих. Сначала просто чего-то ждали, потом началась проверка. Каждый чемодан «переворачивали», копаясь в личных вещах, пытаясь найти какие-то ценные или кажущиеся ценными вещи, которые можно изъять. Если что-то находили — сразу забирали. Это могли быть недорогие, но памятные сувениры, шкатулки, небольшие фарфоровые статуэтки. Их ценность была не в денежном эквиваленте, а в памяти о каких-то эпизодах жизни, которую у нас отнимали. Это было долго и унизительно. После бессонной ночи я еле стояла на ногах. Периодически пила чифир из термоса, которым меня угощал один из будущих репатриантов. Когда нас наконец посадили в удобные кресла просторного Боинга, я почти мгновенно провалилась в сон, даже не дождавшись взлёта.

Первое, что мы услышали, приземлившись в аэропорту Бен-Гуриона, после оформления паспорта репатрианта (теудат оле), были слова: «Нужно взять противогазы, началась война в Персидском заливе».

Каждому был разрешён один бесплатный звонок. Я позвонила Вике. Вика с присущей ей деловитостью сказала: 

– Нужно обклеить одну из комнат, чтобы она была герметичной», — и тоже повторила про противогазы, так как Ирак грозился сбросить на Израиль химическое оружие. А потом добавила: «Ты только не волнуйся».

Поселились мы временно в Холоне, у маминой сестры Светы в небольшой трёхкомнатной квартире, которую они снимали. В этой квартире жила Света с мужем, её сын с женой и маленьким сыном. О том, как 10 человек сидело, надев противогазы, в маленькой, наглухо закрытой комнате, где только я со своим животом занимала много места (не говоря уже о ребёнке Толика, для которого было предусмотрено специальное приспособление — «бардас» в виде герметичного капюшона с прозрачным экраном на лице), писать не буду. Об этом лучше всяких слов может рассказать фотография, которую сделал мой двоюродный брат Толик — где-то для смеха, а где-то для потомков. Сегодня, глядя на эту фотографию, можно подумать, что это какой-то перформанс или тематическая вечеринка...

Когда я приехала в больницу рожать, медсестра абсолютно серьёзно спросила, есть ли у меня с собой противогаз, и собралась отправить меня домой за ним. 

– Я поеду, — попросил мамин двоюродный брат, который жил в Израиле много лет и помогал нам в первые годы. — Она вот-вот родит, оставьте её.

Слава Богу, рожать в противогазе всё-таки не пришлось.

А на следующий день я проснулась от того, что со всех окон снимают защитные ленты и везде царит какое-то непонятное веселье. Медсестры в каких-то ярких праздничных аксессуарах раздавали конфеты и печенье «уши Амана» (хоменташен).

На мой вопрос, что случилось, мне ответили: 

– Война закончилась, ты не знала? А ещё сегодня первый день праздника Пурим!