Летом 90-го я вышла со станции «Невский проспект» в Ленинграде. Ко мне подошли два парнишки лет 15. Щёлкнули ножичком и сказали: «Жидовка, беги!». Я побежала, они за мной. Бежала по Фонтанке с ощущением зайца, за которым гонятся волки. Абсолютно животный страх. Пока бежала, дала себе слово: добегу до дома — уеду.

В декабре 90-го мы приземлились в Бен-Гурионе. Нам выдали теудот оле, противогазы и 300 шекелей на семью из трёх человек. Денег на квартиру в Тель

-Авиве не было, и мы поехали в Афулу к брату. Таксист всю дорогу рычал в рацию: «Бесэдерррр!». Я шептала мужу, что нас похищают арабы.

В Афуле нас встретил хефец хашуд (подозрительный предмет) прямо на Пальмовой аллее. Дорогу перекрыли, сумку взорвали — так Израиль учил нас бдительности.

Потом был банкомат — абсолютный космос! Брат покраснел: «У меня на счету минус 6 шекелей». Я в ужасе: «Как ты будешь жить?!». Про разрешённый «минус» мы тогда ещё не знали.

Жить огромной семьей в одной квартире было нельзя, и мы уехали в кибуц со смешным названием Сдэ Нахум по программе «Первый дом на родине».

На Новый год кибуцники в клубе запели «свои» народные песни: «Катюшу», «Подмосковные вечера», «Сердце, тебе не хочется покоя». Я села за рояль и начала аккомпанировать на русском. Кибуцники были в шоке:

— Наши песни перевели на русский язык?!

А потом началась война в Персидском заливе. Сирены, скотч на окнах, противогазы. Мы часто пропускали отбои тревоги, потому что на русском не было ничего: ни радио, ни газет, ни ТВ. Этот информационный вакуум помог выучить иврит быстрее любого ульпана.

Спустя месяц войны я узнала, что беременна. Без языка, без работы, под обстрелами «Скадов», в полной неизвестности.

Было ли страшно? Очень.

Но через девять месяцев я родила своего сабру Антона. Сегодня ему 33.