Есть такие мелочи, с которых у репатрианта вдруг начинается настоящая жизнь в новой стране. У кого-то это первый разговор по телефону на иврите. У кого-то — первая встреча с бюрократией. У меня всё началось с газовой плиты.

Плита досталась нам вместе с квартирой. Древняя, но упорная, как пожилая соседка из второго подъезда. На ней ещё можно было готовить, но одна конфорка упрямо не зажигалась. Сколько ни щёлкай — пьезо молчит. В итоге я прикуривал её спичкой и каждый раз ощущал унижение: вроде бы мужчина, хозяин дома, а стою с коробком «Солнышко», как шофёр, заводящий «Москвич» в мороз.

Жена смеялась: 

— Может, вызовем мастера?

Я хмурился и молчал. Потому что это был не вопрос о плите. Это был вопрос обо мне.

В Союзе считалось: настоящий мужчина должен уметь всё. Если в доме капает кран, трещит розетка или хрипит телевизор — звать мастера стыдно. Чинить самому — дело чести. А тут, в Израиле, всё наоборот. Люди без колебаний звонят специалисту, и никто не чувствует себя хуже оттого, что не умеет. Но внутри меня сидел тот самый советский мужчина, который готов был умереть среди гаек и шайб, лишь бы доказать: «Справлюсь сам».

И вот сосед Давид, старый марокканец с добрыми глазами, сказал мне на лестнице: 

— Пустяки! Две минуты делов. Выкрутить и продуть.

И я понял: это знак.

Вечером, когда жена ушла в зал читать газету, я вооружился отвёрткой. Чувствовал себя инженером на Байконуре: всё вокруг казалось серьёзным, важным. Даже стук кастрюль у соседей сверху походил на сигналы с космодрома.

Снял решётку, выкрутил винт, достал горелку. Всё было под контролем. Но стоило мне чуть встряхнуть деталь, как из глубин плиты посыпались пружинки, шайбы и ржавая железка. Они упали на пол с таким звоном, что соседка снизу громко постучала по батарее.

Я уставился на эти железки, как археолог, раскопавший орудия древних племён. «Главное, — сказал я себе, — запомнить порядок». «Поздно, — ехидно ответил внутренний голос, — ты уже его забыл».

Через полчаса кухня напоминала поле боя. На полу валялись винтики, в раковине блестели шайбы, а я сидел среди всего этого, как капитан затонувшего корабля, который до последнего не признаёт поражения.

Жена заглянула в кухню — осторожно, будто боялась взрыва. 

— Ну как?

Я показал ей ржавую железку и бодро сказал: 

— Всё идёт по плану. Осталось только понять, откуда эта штука.

Она молча развернулась и ушла. И вот это её молчание было хуже любого скандала.

Я собрал плиту обратно, хотя в душе готовился к катастрофе. Повернул ручку, щёлкнул пьезо, и произошло чудо: конфорка вспыхнула! Но вместе с ней вспыхнула и соседняя. Две сразу, как гимнасты, выполняющие синхронный номер.

Из-за стены раздался возглас Давида: 

— О, заработало! Я слышу!

И тут же другой голос, женский: 

— Если что, я звоню в пожарку!

Я смотрел на пламя и чувствовал гордость. Да, есть нюансы. Но огонь ведь есть? Есть. Значит, ремонт удался.

Вечером за ужином я с достоинством сказал: 

— Видишь? Всё можно сделать самому. Главное — не бояться.

Жена вздохнула и ответила: 

— Главное — держать под рукой телефон пожарной службы.

Мы оба засмеялись. Но смех был нервный.

А потом я долго лежал в кровати и думал. Зачем мне всё это? Почему так важно было доказать себе, что могу? Наверное, потому что новая страна всё время проверяет тебя: язык, работа, деньги уходят быстрее, чем зарабатываются. И тут так хочется почувствовать контроль хоть над чем-то. Хоть над плитой.

И я понял: для нас, людей из Союза, починить плиту — это не про огонь. Это про то, чтобы доказать себе: ты ещё что-то можешь. Что ты не растворился в мире, а остался собой.

Та ржавая железка, которую я так и не пристроил, до сих пор лежит у меня в ящике с инструментами. Я иногда достаю её и улыбаюсь. Потому что это не просто железка. Это памятник моему первому настоящему бою с израильским бытом. И, если честно, памятник моей глупой, но очень трогательной мужской гордости.

Прошло несколько недель. Плита продолжала работать по моей «новой системе»: включаешь одну конфорку — загорается сразу две. Жена ворчала, но терпела. Готовить стало, конечно, удобнее: можно было одновременно ставить кастрюлю и сковороду. 

Но когда у нас в гостях оказалась тёща, она посмотрела на плиту и сказала строго: 

— Это что за цирк? У вас кухня или фейерверк?

И добавила: 

— Завтра вызываем мастера.

Я попробовал сопротивляться, но спорить с тёщей — всё равно что спорить со стенкой: бесполезно.

На следующий день появился мастер. Невысокий такой, с животиком, в синей майке и с видом человека, который уже всё видел. Он открыл плиту, покрутил ручки, щёлкнул пару раз. 

— Ну, — сказал он, — кто тут у нас инженер?

Я смущённо поднял руку. Жена стояла рядом и не пыталась скрыть улыбку.

Мастер снял решётку, заглянул внутрь и минуту молча рассматривал то, что я натворил. Потом поднял на меня глаза: 

— Скажи честно, ты сам сюда залезал? 

— Ну… да, — пробормотал я. — Ничего такого, просто чуть-чуть… подкрутил. 

— Подкрутил? — Мастер прыснул от смеха. — Это ты, брат, не подкрутил. Это ты тут новый проект разработал.

Он вытащил ту самую ржавую железку, которую я не смог пристроить, и показал её жене. 

— Вот видите? — сказал он. — Это ж сердце конфорки. А ваш муж думал — бонус.

Жена прыснула, я покраснел.

Мастер работал всего пятнадцать минут. За это время он вернул детали на место, прочистил горелку, что-то подкрутил и сказал: 

— Всё. Теперь каждая конфорка работает отдельно. Как и положено. 

— И сколько я вам должен? — осторожно спросил я. 

— Сто шекелей, — ответил он.

Я молча отдал деньги. Сто шекелей за пятнадцать минут! За такую зарплату в Союзе можно было месяц работать инженером.

Мастер, уходя, подмигнул мне: 

— В следующий раз лучше сразу звони. Две минуты делов — но только для того, кто знает, куда эти минуты приложить.

Когда дверь за ним закрылась, жена посмотрела на меня и сказала с явным удовольствием: 

— Ну что, инженер NASA? Видишь, иногда проще позвонить, чем устраивать в доме мини-Байконур.

Я ничего не ответил. Только вздохнул. Потому что в глубине души я понял: мастер прав. Настоящая сила в новой стране — это не держать отвёртку, а вовремя признать: сам не справишься.

А ржавую железку мастер оставил мне. «На память», — сказал он. И теперь она лежит у меня в ящике с инструментами, как медаль за первую битву с израильским бытом.