В 1991 году меня призвали в армию. Мне 36 лет. Обычно, если мужчина-репатриант призывного возраста, то его забирают в армию после двух лет проживания в стране. Я уже жил в Израиле четыре года, но призвали меня только сейчас, потому что не было достаточно репатриантов. Призывной возраст в те годы был до сорока лет. 

Курс «молодого бойца» длился два месяца. Нас около сто человек в возрасте от тридцати до сорока лет. Медицинский профиль у всех 97%. Дело в том, что профиль даётся после тщательных медицинских проверок. Уже позже я узнал, почему 97%, а не 100% (*Прим. админ. – спорно!). Выяснилось, что обрезание — это тоже операция, и поэтому снимают 3%. Хоть стой, хоть падай! Но закон есть закон.

Около ста взрослых людей оставили свои семьи, работу, учёбу и стоят в строю перед командирами — двадцатилетними сержантами срочной службы. Когда я увидел первый раз своего командира Амира, настроение у меня испортилось. Передо мной стоял темноволосый высокий мальчик явно восточного типа. За четыре года жизни в Израиле я уже знал, что существует неприязнь, а может быть, даже вражда между выходцами из Марокко и репатриантами из Советского Союза. Дело в том, что алия (репатриация) из Марокко была в далёкие пятидесятые годы, когда 600 000 человек приехали в Израиль. В своей большей массе это были люди необразованные, без профессий и с огромным количеством детей. Страна дала им минимальные условия для жизни — они жили в палатках и временных строениях. Много лет заняло их обустройство: абсорбция этих людей была трудной. В девяностые годы большой алии из СССР их встретили марокканские «братья» без особого энтузиазма. Они считали, что выходцы из Союза получают всё или почти всё.

Так вот, я стоял напротив моего командира Амира и подумал о том, что нас ждёт очень трудный курс, и он приложит к этому всё своё умение. Это был один из первых больших призывов новых репатриантов на базе танковых войск. Месторасположение лагеря было посередине пустыни, в 60 километрах не доезжая до Эйлата. Первая неделя проходила под названием «клита», что в переводе с иврита — приём, привыкание. Это значит, что мы должны были привыкнуть к режиму армейской жизни, уметь обращаться с оружием и спать минимум часов. Условия жизни были неплохие — мы спали в здании, так называемой казарме, на нормальных кроватях. Питание было отличное, изобилие фруктов и сыров, а на обед всегда мясо или курица. Всё начиналось не так уж и плохо. На вечерних лекциях все дружно засыпали, сказывалась нехватка часов сна. То ли от «суперсекретности» материала, то ли от того, что я быстро засыпал на уроках, сегодня я мало помню из того, что нам говорилось о будущей военной службе. А может быть, прошло много лет — больше тридцати.

Наши командиры мучились с нами и нашими проблемами, достойно преодолевая возрастную разницу и наше советское воспитание. Главное препятствие — это был язык. Если я был в Израиле четыре года, то все остальные и того меньше, в основном два года. Естественно, что проблемы с языком существовали у всех. Часто мне приходилось быть переводчиком между командирами и «молодыми бойцами». Когда возникали проблемы, я видел, что командующий состав «мальчиков» очень старается найти выход из любого положения, помочь каждому новоиспечённому «бойцу» Армии Обороны Израиля. Девятнадцатилетний Амир оказался очень хорошим парнем. В многочисленных беседах со мной и другими репатриантами он вёл себя как настоящий командир, старался понять проблемы каждого и принимал правильные решения. Все сержанты и офицеры были молодые ребята срочной службы, тактичные, понимающие наше положение, и они абсолютно неформально подходили к своим обязанностям и должностям. Эта первая встреча с израильской армией на всю жизнь останется у меня как тёплые, приятные воспоминания о наших командирах.

Мне, служившему в СССР, было с чем сравнивать. И разница была огромной. В советской армии всё управление солдатским составом было основано на беспрекословном повиновении солдат первого года службы старослужащим — «дедам». «Дедовщина» в советской армии носила всеобщий характер. Офицерский состав — это была особенная элита, раздающая приказы и указания, а за выполнением следили старослужащие — «деды». Сложилась такая полукриминальная иерархия, когда после присяги в армии солдаты становились «салагами» или «духами», постепенно со сроком службы доходили до «дедов». Нередко офицеры сами указывали «дедам», какого «салагу» надо наказать. Первый год службы в советской армии проходил в невероятном напряжении — как физическом, так и моральном.

Вторая неделя прошла в пустыне. Жили в палатках, ели «манот крав» (боевые порции) — это такой набор продуктов, который поставляется в картонных коробках в условиях военных действий. В сухой паёк входит:

• две банки туны (тунец) и две банки люф (тушёнка);

• банка орешков, банка консервированных фруктов;

• пачка халвы, соль, перец, сахар;

• консервированная фасоль, солёные огурцы и «алей гефен» (долма, рис в виноградных листьях).

Я подробно описываю этот паёк, потому что он мне очень нравился — тушёнка вкусная, халва и орешки отличные, да и всё остальное очень даже съедобное. Особенно если вспомнить службу в советской армии, когда еды не хватало, и она была плохого качества и вкуса. За обеденным столом, где всегда сидело десять человек-солдат, причём обязательно пять старослужащих и变 пять новобранцев, помню, когда приносили сливочное масло в алюминиевой миске, то один из «стариков» делил это масло так, что пятерым «молодым» не оставалось ничего. До сих пор тошнота подступает к горлу, когда я представляю перед глазами кастрюлю с плавающими кусками жира в мутной воде, немного приправленной перловкой…

Но вернёмся к израильской армии. Нескончаемая ночная и дневная стрельба из американского автомата M-16, пользование боевыми гранатами, бесконечные марш-броски и ориентирование на местности — всё это выматывало нас полностью. Особенно раздражало, что ужинали мы в полной темноте, песок скрипел на зубах, а спали одетыми в палатках, готовые ежесекундно к учебным боевым тревогам.

И это случилось под утро. Уже не кромешная темень, а такая прозрачная дымка — первые признаки рассвета. Прозвучал сигнал, извещающий нас о нападении на лагерь. Не успев ещё полностью прийти в сознание после ночного сна, я почувствовал, что кто-то тянет мой автомат из палатки. Сон тут же прошёл. Я отчётливо увидел лицо одного из моих командиров, тянущего мой М-16 на себя. Мне даже показалось, что он улыбался. Через 15 минут все «бойцы» стояли в строю. Выяснилось, что около пятнадцати солдат были без оружия. В том числе и я. Некоторые «молодые бойцы» даже не почувствовали, что у них украли автомат. Когда у меня спросили, почему я стою без оружия в строю, то я ответил, что видел своего командира, который взял у меня автомат. На это мне было сказано, что личное оружие ни в коем случае никому не отдаётся, даже командиру. Я ответил, что в следующий раз я буду бить по голове моментально, не считаясь ни с чем. Командиры заволновались, предлагая мне действовать по обстановке: если я уверен на сто процентов, что это кто-то из личного состава, то оружие не отдавать, но и по голове бить не надо…

После второй недели курса половина бойцов слегла: кто-то простыл (в октябре в пустыне ночью очень холодно), у кого-то болел желудок (по-видимому, песок не переваривался), кто-то жаловался на спину и ноги. В общем, «коммандос» из нас не получилось. После тщательного разбора первых двух недель курса командование решило облегчить нам учёбу, и третья неделя была неделей спорта.

Затем я попал на курс радиационной, химической и биологической защиты. После окончания нас распределили по инженерным боевым подразделениям Южного округа Армии Обороны Израиля. Нашей задачей было обнаружение химической заражённости местности после падения ракеты. Все последующие годы моей резервной службы в армии я призывался раз в год на недельные учения на юге страны — в противогазах и специальных костюмах мы занимались обнаружением заражённой местности после химической атаки и очищением её специальными препаратами. Это было нелегко — в жару в таком обмундировании бегать по местности… Я не любил эти учения, но что делать? Освободиться от армии было сложно, и до сорока пяти лет мне пришлось «ходить» на резервистскую службу.

Второй раз в году призывали от двух до четырех недель, и это называлось «таасука цваит» (работа в армии). Это было уже интереснее и разнообразнее. Да и призывались мы одной «командой», все друг друга знали, и атмосфера была какого-то «мужского» праздника. Мы оставляли свои семьи, работу, ежедневные заботы и тревоги и уходили на сборы. На несколько недель менялась наша обычная жизнь на совершенно другую, какую-то даже романтичную…

Служба в израильской армии — это очень существенная сторона жизни израильского общества. К армии относятся с уважением, я бы даже сказал, с каким-то благоговением и теплом. Когда я уходил в милуим(резервистская служба), на работе все желали мне лёгкой и интересной службы. С большим уважением говорили о том, что я мог бы и «открутиться» от армии, имея в виду тридцатишестилетний возраст, двоих детей и статус нового репатрианта. Дома всегда ждали с нетерпением папу-солдата, с настоящим оружием и в красивой военной форме. Особенно это нравилось сыну Эли (Илье). Он всегда рассматривал автомат М-16 и подробно расспрашивал меня об израильском оружии. Соседи с уважением смотрели, когда я возвращался на выходные домой, и одобрительно покачивали головой: «Вот, новый репатриант из России, а уже служит в армии». И мне было это важно.