В 1987 году я с женой, двумя маленькими детьми и моими родителями приземлился в Израиле. 21 июня исполнится 39 лет, как мы живём в этой стране. Нашему приезду предшествовали долгие годы отказов и борьбы за выезд. Мы жили как между молотом и наковальней, в неуверенности в завтрашнем дне, и от нас отвернулось большинство знакомых и даже родственников.

Страх

Я навсегда запомнил чувство страха, с которым жил в последние семь лет жизни в Советском Союзе. Это были годы отказов на выезд в Израиль. Семь долгих лет в страхе за себя и своих самых близких людей — детей, жену, родителей. Прошло уже много лет с тех пор, когда наша семья первый раз подала документы в Алма-Атинский ОВИР (Отдел виз и регистраций). Но я очень хорошо всё помню. В деталях. Может быть, потому, что это было страшно.

Сегодня это, наверное, звучит смешно, но тогда для нас пойти в ОВИР при МВД и подать документы на постоянное жительство в Израиль было делом непростым. Мы встречались с семьями, которые тоже хотели уехать, и атмосфера отношений с такими людьми нам была известна. Все всего и всех боялись. И потом, куда бы мы ни ходили — за справками с места работы или на бесконечные собрания, на которых нас разбирали, осуждали, унижали, грозили, — все годы отказов в нас сидело это проклятое чувство страха.

Для того чтобы понять атмосферу того времени, необходимо вернуться назад, сделать экскурс в то далёкое время, когда жизнь в СССР была полностью отрезана от всего другого мира. Ощущение было такое — существует два разных мира: один СССР и другой — все остальные страны. Все средства массовой информации занимались лишь одним — пропагандой советского образа жизни, самого лучшего в мире. Жизнь протекала вяло и спокойно. Очередные съезды компартии во главе с неувядаемым бровастым Брежневым ставили новые задачи и цели, были какие-то мифические перевыполнения пятилетних и других планов очень и очень досрочно. На бумаге газет и с экранов телевизоров жизнь советских людей улучшалась не по годам, а по дням.

Очень странно, но в тот период многие верили этой пропаганде, «шитой белыми нитками»: загнивающий Запад и процветающий социализм, переходящий в коммунизм. Но были и такие, кто не верил. Их называли инакомыслящими, диссидентами, врагами народа. Их сажали в тюрьмы, психбольницы, увольняли с работы. Были попытки угона самолёта из СССР активистами борьбы за выезд евреев в Израиль. Был Андрей Сахаров — правозащитник, учёный, высланный из Москвы за то, что боролся за права человека в СССР. Был Анатолий Щаранский, отсидевший 11 лет в тюрьме только за то, что хотел уехать из СССР в Израиль. Был и Александр Солженицын, рассказывающий всю правду о жертвах сталинских репрессий.

Сегодня это трудно понять, но сам факт подачи заявления на выезд на постоянное жительство в Израиль перемещал каждого из нас в определённую категорию людей. Иногда за это сажали в тюрьму (устраивали провокации и находили причины для открытия уголовных дел), иногда выгоняли с работы и писали в трудовых книжках, что человек уволен за то, что хочет уехать в Израиль. Это был «волчий билет» — ни на какую работу с такой формулировкой не брали. Ну, а если не сажали и не увольняли, то относились к такому человеку, как к прокажённому.

Семья

Всё это мы узнали намного позже. А пока мы жили обычной жизнью, и до семидесятых годов тема отъезда в семье не поднималась и не обсуждалась. Более того, а это я понимаю сегодня, папа и мама оберегали нас, своих детей, от всего этого, насколько они могли. Никогда в открытую не говорили в доме на антисоветские темы: уроки жизни, пережитый горький опыт не позволяли говорить правду. Но еврейский дух проникал в семью, накапливался и растворялся в нас, детях. Еврейские праздники в доме, маца на Песах, день поста на Йом-Кипур — всё это было в семье.

И всегда папа мечтал об Израиле. Это была его юношеская мечта. Родился и жил в Польше до 1939 года, был членом сионистской организации «Ха-шомер ха-цаир», цель которой была подготовка еврейской молодёжи к жизни в Палестине. Мечта папы об Израиле на протяжении многих лет разбивалась вдребезги — сначала помешала война. Затем в 1946 году была возможность вернуться в Польшу, оттуда в Израиль, но не получилось — после рождения старшей дочери Софы мама сильно заболела. Последний шанс представился в 1957 году, когда все бывшие польские граждане могли вернуться в Польшу, но из далёкого Казахстана это осуществить было сложно.

Мы чуть ли не с пелёнок знали, что папа постоянно сидел у радиоприёмника и слушал «голоса»: «Голос Америки», «Голос Израиля», «Свободу». Сначала мне это казалось странным, ведь я, взрослея, знал, что это запрещено. А потом мне стало интересно, и я тоже начал слушать. И когда мы узнали о ленинградском «самолётном деле» и о том, что началась трудная, сложная алия (выезд в Израиль), то говорить об этом вслух начали и в нашей семье. К сожалению, говорили мы об этом слишком долго, потому что в 1979 году, перед Олимпиадой в Москве, «калитка» в Израиль опять закрылась. Вот именно тогда мы и начали подавать документы на выезд.

Справка

Это был тяжёлый период в нашей жизни. Мне и моей жене Ане по 25 лет. Работали на Республиканском телевидении в Алма-Ате. Идеологический фронт, как раньше говорили. Казалось бы, что сложного в том, чтобы взять справку с места работы? В отделе кадров мне сказали, что справку я получу только после того, как пройдут необходимые в подобном случае собрания-обсуждения, на которых обязаны провести с нами разъяснительную работу. И вот тут-то всё и началось.

Меня и Аню вызвали в Комитет по телевидению и радиовещанию, и с нами провело беседу «высокое начальство». Выясняли мотивы нашего решения, говорили «по-хорошему». «Искренне» удивлялись, как это мы, молодые, перспективные «телевизионщики», готовы всё бросить и решиться на такое… Нам предложили ещё подумать. Мне казалось, что если я твёрдо скажу им, что нам думать не о чем, то получу эти справки, и от нас отстанут. Но этого не произошло: нам было сказано, что справки выдадут лишь после того, когда нас «разберут» на студии телевидения, где мы работали.

И вот наступил этот день. Собралась вся дирекция телевидения, партком, в обязательном порядке все начальники отделов. И началась настоящая травля. Я хорошо помню этот день. Пятнадцать-двадцать взрослых людей сидели полукругом в большой комнате. Нас, двадцатипятилетних, посадили напротив, как подсудимых. По долгу службы, а может быть, по собственной инициативе, особенно выделялась крашеная блондинка — парторг телевидения Светлана Татенко. Она умело, по-журналистски, вела собрание, давая время от времени слово то одному, то другому. Оскорбляли, называли нас фашистами. Прозвучала такая фраза: «Вот если бы вы решили поехать в Америку или Германию, можно было бы понять, но стремиться в фашистское государство?!» Каждый по кругу обязан был высказаться в наш адрес. Кто-то говорил о каком-то знакомом, который уехал в Израиль и выбросился там из окна. Кто-то кричал, что мы будем там убивать арабов, а они — наши братья и друзья.

Парторг Татенко с вдохновением стала призывать нас к нашей комсомольской совести. Но я не был комсомольцем. Не растерявшись, она плавно перешла на Аню. Мол, пусть этот «не комсомолец» уезжает сам, а коллектив телевидения позаботится о молодой, симпатичной: и маленького ребёнка поставят на ноги, и замуж ещё выйдешь… Но Аня не захотела нового мужа и коллективного воспитания сына.

И я опять пошёл за справками. И опять мне их не дали... Теперь предстояло разбирать Аню-комсомолку. В отделе кадров сказали, что это последняя формальность, и затем выдадут нам бумаги. Начальник звукоцеха Мусин, где работала Аня, с сильным казахским акцентом тоже успокаивал: — Это надо пройти, но всё будет хорошо, мы же как одна семья.

Мы поверили, тем более что на комсомольское собрание соберутся свои — коллеги. Ну что там может быть ещё такого? Меня на собрание не пустили — не комсомолец. Аня была уверена, что друзья не могут сказать о ней ничего плохого. Но именно они говорили о ней гадости, унижали её, осуждали. Выйдя в коридор, она потеряла сознание. Вызвали скорую помощь, и Аню отвезли в больницу. В резолюции комсомольского собрания записали рекомендацию — уволить.

Я пошёл к директору телевидения Изе Эйноховичу Фиделю и сказал ему, что если цель этой травли — увольнение, так увольняйте. Больше ни на какие собрания мы не ходим. Кстати, на общем собрании Фидель сидел, опустив низко голову… Я даже пожалел его, подумав о том, как было ему нелегко. Но он об увольнении не говорил. И вообще, эта тема «осуждения» практически была закрыта.

Отказ

Мы продолжали работать, брать справки. Подавать документы в ОВИР надо было после каждого отказа, собирая все бумаги заново. И теперь это делалось без особых проблем. Я думаю, что к такому решению приложил руку и КГБ. В начале восьмидесятых годов в Алма-Ате было всего несколько семей отказников, и поднимать большой шум из-за этого было невыгодно. Нас не выпускали, но не увольняли.

Жить и работать в таких условиях было тяжело, порой невыносимо. Многие друзья, знакомые боялись с нами общаться. С кем-то «поговорили», кто-то и сам решил держаться от нас подальше. У нашего отказа было как бы два периода. Первый — когда мы только начали подавать документы. Нам отказывали, а сил у нас прибавлялось. Мы искали связи с такими же, как мы, собирали информацию, жили этим. Я бывал в Москве, думал, что кто-то там нам поможет. Наши данные были и в Израиле, вышла какая-то «Белая книга» об отказниках, где были и наши фамилии с фотографиями. Это были первые три-четыре года.

После каждого последующего отказа нам становилось всё тяжелее и тяжелее, казалось, мы бьёмся головой об стену впустую. Бывало, я приходил домой и говорил: — Всё! Я больше не могу. Нам никто не поможет — ни Запад, ни Восток.

И опять отец проявлял мудрость. Он никогда не уговаривал меня, не переубеждал. Наоборот, как бы соглашался со мной. И терпеливо ждал. Очевидно, он точно знал, что произойдёт дальше. И действительно: проходил месяц-другой, и я опять начинал всё сначала.

Вскоре выяснилось, что меня нет в списках операторов, снимающих демонстрацию 1 Мая. Я знал, что особый отдел (КГБ) утверждает списки работающих на «важных» политических мероприятиях. Потом какой-то режиссёр-казах заявил, что не может допустить меня, неблагонадёжного, к съёмкам политической программы.

В это же время, а это был 1982 год, неожиданно получила разрешение на выезд семья моей сестры Софы — её муж Яков (Павлик), его мама Эстер и две дочери, Натанна и Инна. После года «отказов» вдруг «ворота» открылись. Нам отказали на выезд, а им разрешили! Быстрые сборы, оформление виз в голландском посольстве, представлявшем интересы Израиля в СССР (в те годы не было дипломатических отношений между двумя странами).

И вот мы в аэропорту Шереметьево. В начале восьмидесятых немного людей вылетало за границу. Эмигрантская волна была намного позже — в начале девяностых. При сдаче багажа и личного осмотра практически не было людей. Мы попрощались, были слёзы и такое ощущение, что больше не увидимся никогда. Всё это происходило на глазах у многочисленных таможенников и ещё каких-то людей в форме… И вот таможенный досмотр — всё это в десяти метрах от меня, но я не имею права помочь, только смотреть издалека. Таможенники очень медленно перебирали вещи, копались в фотографиях, просматривали детские игрушки и какие-то старые чайные ложечки. Затем — личный досмотр каждого из выезжающих.

Мы слышали, как объявили посадку на самолёт. А вещи ещё разбросаны, строгие советские таможенники тщательно выполняют свою работу. Уже закончилась посадка, а часть чемоданов открыта и ещё не сдана в багажное отделение. Все очень нервничают, двухлетняя Инна плачет, таможенники составляют опись вещей, которые не разрешаются к вывозу за границу. Время неумолимо бежит. На огромном табло уже видно, что самолёт рейса Москва — Вена взлетел… Мы все в шоке. Человек в фуражке с большой кокардой громко, торжественно объявляет: — Ваш самолёт взлетел, вы опоздали на рейс. Забирайте свои личные вещи!

Слёзы на глазах у Софы, растерянность на лице у Павлика — это «прощание» с родиной запомнилось навсегда. А потом были поиски билетов, взятка «сердобольной» кассирше и новые билеты на вылет через несколько дней.

КГБ

Это была трудная жизнь между небом и землёй, когда ты не уверен, что тебя выпустят из этой страны, а жить в ней уже не можешь. Эту тяжёлую жизнь усугубляли и сотрудники КГБ, устраивающие провокации по отношению ко мне, предлагая всякого рода грязные сделки. Угрожали, намекали, что стоит сотрудничать с ними.

Сначала пришли на телевидение два молодых человека. Предъявив документы, сказали, что они из органов безопасности. Естественно, они знали, что мы ждём ответа из ОВИРа. Предложили сотрудничать с ними, собирать информацию об отношениях между русскими и казахами на Республиканском телевидении. Органам государственной безопасности было важно знать атмосферу этих взаимоотношений во время работы над телевизионными программами, а также выявить любые конфликты на межнациональной почве. Долгая многочасовая беседа на эту тему закончилась только тогда, когда я, уже уставший, просто сказал им, что этим заниматься не буду, потому что скоро уеду из этой страны, и меня волнует только моя семья и наш отъезд.

Через какое-то время был звонок домой, и мужской голос по телефону сказал, что нам необходимо встретиться, и это важно для меня. Очень хорошо помню эту встречу. Я на неё пошёл… Дело в том, что мы уже получили несколько отказов и всё меньше и меньше верили, что нас отпустят. Поэтому я уже был готов на любые встречи, хоть с «сатаной», только бы вырваться. Встреча состоялась в помещении городского цирка в Алма-Ате. Сегодня я с улыбкой вспоминаю этот «цирк», но в то тревожное время нам было не до смеха. Человек в «гражданке» сразу показал удостоверение, где я прочитал его фамилию и ведомство. Это был офицер КГБ Дубровский, в звании, кажется, майора. Он сразу сказал, что занимается нашей семьёй, знает, что наши шансы уехать — «фифти-фифти», это его выражение. И самое главное — что он может нам помочь получить разрешение на выезд. Для этого я обязан буду им помогать и в скором времени получу задание. Встреча была короткой и конкретной. Майор сказал, что у меня есть две-три недели на размышление, и он мне позвонит. Но предупредил, чтобы я даже своей жене ничего не рассказывал.

Вернувшись домой, я, естественно, всё рассказал жене и моим родителям. Папа сразу сказал, что с ними ни в коем случае связываться нельзя. У него уже был горький опыт общения с гэбистами после войны, когда его чудом не посадили на 10 лет. Через несколько недель майор позвонил, и я отказался от их «помощи». Было ещё несколько звонков, а затем вдруг — тишина, и мне показалось, что я их больше не интересую.

После очередного отказа майор Дубровский объявился снова. По телефону он заявил мне, что мы никогда не уедем, если не будем сотрудничать с КГБ. Я согласился встретиться… На что я надеялся? Наверное, от безысходности. В голову приходили разные мысли: «Наверное, они хотят сделать из меня агента и забросить в Израиль. Вот тогда я в Израиле сразу признаюсь, и меня уже израильский Моссад попросит быть двойным агентом…» Видимо, начитался детективных книжек. И на встречу пошёл.

Дубровский пригласил меня, как он сказал, на квартиру своей матери. Интересно, что её квартира оказалась в доме, который находился рядом с телецентром, где я работал. Понятно — «тайная квартира»… Явка. Малина. В доме никого не было. Он предложил кофе, не торопился с разговорами. Я тоже не задавал вопросов. «Тайный агент» должен вести себя выдержанно! Он подробно расспрашивал о моей семье, интересовался здоровьем родителей. Спрашивал, чем я намереваюсь заниматься в Израиле. У меня создалось такое впечатление, что на этом встреча и закончится. Я был в каком-то нервном, возбуждённом состоянии, и он это видел. И всё-таки после достаточно продолжительного времени он просто сказал: — Смотри, твоя семья уже несколько лет в отказе. Тебя и твою жену должны были уволить с телевидения и не уволили. И ещё, мы сможем помочь вам уехать. Для этого нужно, чтобы ты рассказывал мне обо всём, что происходит на телевидении: кто и что там говорит, кто рассказывает антисоветские анекдоты и ещё… в таком же духе.

Я не дал ему закончить. Наверное, сказалось то напряжение, в котором я жил в ту пору. А еще и огромное разочарование. Я-то — «двойной агент», а тут анекдоты… Я стал кричать, что стукачей хватает на телевидении, я этим заниматься не буду, не звоните мне и отстаньте от меня! Он ещё пару раз звонил мне, но я от встреч отказывался. Где-то через два года мы уехали.

В тот период нашей жизни мы жили трудно и замкнуто. В постоянном страхе друг за друга. В это время в Алма-Ате было около десяти семей отказников. Редко встречались друг с другом. Соня и Миша Тадсоны приходили к нам домой поздно ночью — незачем привлекать лишние взгляды соседей. Работники КГБ сумели разъединить и напугать семьи: ползли слухи, что Лившицы работают на КГБ, а с Мариком Ошеровым вообще опасно встречаться. Пример доктора Давида Блатного был у всех на устах — гинеколог был посажен на 11 лет за сделанный поздний аборт. Только намного позже мы узнали, что аборт был подставной — гэбэшный, а у Давида просто было на руках разрешение на выезд в Израиль.

Отъезд

Вот так и жили в страхе до 1987 года. Уже пришёл Горбачёв со своей перестройкой, чувствовалось свежее дыхание и какие-то неуловимые изменения в обществе «развитого социализма». Весной пришёл ответ из ОВИРа о положительном рассмотрении просьбы семьи Гершзон на выезд на постоянное жительство в Израиль. Этот день останется в нашей памяти на всю жизнь.

Меня и папу вызвали в ОВИР, мы сидим в кабинете и ждём очередного ответа-отказа… Ответственная по приёму документов канцелярским сухим голосом читает решение комиссии: «…рассмотрено и разрешено выехать на постоянное место жительства в государство Израиль». Папа не выдержал, и на весь кабинет раздался крик-вопль-выдох. На глазах слёзы. Месяц на сборы: поспешно продавали дом, вещи, всё время боялись, что что-то произойдёт и нас задержат. Заплатили по тем временам большие деньги, кажется, по 600 рублей (при средней зарплате 120 рублей) за каждый советский паспорт и «добровольный» отказ от советского гражданства.

21 июня 1987 года мы пересекли воздушные границы СССР и приземлились в Вене. А оттуда через пять часов вылетели в Израиль.

Все мы знаем и помним это неприятное состояние — чувство перед экзаменом. Это когда волнение и тревога, когда сидит какой-то комок в горле, когда ты не уверен в результате. Вот в таком состоянии я жил все семь лет отказов. С таким чувством я поднимался на трап самолёта Москва — Вена, всё время ожидая каких-нибудь подвохов, и до последнего момента не был уверен, что нас выпустят.

И вот мы в Израиле, в аэропорту Бен-Гурион. Нам задают много вопросов, мы получаем теудат-оле(удостоверение репатрианта). Какие-то люди спрашивают или допрашивают меня обо всём том, что предшествовало нашему приезду. И вдруг я ловлю себя на мысли, что комок в горле исчез, я совсем не волнуюсь, я спокоен и мне совсем не страшно… За все годы страха и унижения, борьбы за выезд в Израиль, по-видимому, платой за это было то, что я и жена проработали на телевидении тридцать лет, и самое главное — почувствовали, что Израиль — это наш дом!