35-летию события посвящается

Последний документ из моей прежней жизни в СССР — выездная виза из советского концлагеря, выданная на «доисторической» родине уезжающему на ПМЖ в другую страну.

Каждый год в конце сентября я вспоминаю тот день, когда впервые ступил на Святую Землю в аэропорту имени Бен-Гуриона, впервые вдохнул этот особый, ни на что не похожий воздух Израиля.

Первые сорок лет своей жизни я прожил в Стране Советов. Как и большинство сверстников, был октябрёнком, пионером, комсомольцем. Воспитывался в семье в духе пролетарского интернационализма (мой отец и его отец были убеждёнными коммунистами, ветеранами КПСС), говорили мы только на русском языке, еврейских традиций не знали и не соблюдали.

Даже мой дедушка Хайм (отец моей мамы), выросший в семье витебского раввина, получившего иудейское образование в ешиве в Палестине еще в XIX веке, — дедушка, который очень любил меня, научил меня пятилетнего читать и считать, — никогда не рассказывал о своём отце-раввине, о его очень непростой судьбе. Нанычко был велик страх ассимилированного советского еврея.

Вот как описывает этот процесс писатель Леонид Радзиховский:

«..советская власть в 1920–1930-е годы, стирая религии, сословия, классы, доставшиеся от "проклятого прошлого", активно проводила и "разъевреивание". Причём если кулаки с обрезами сопротивлялись ликвидации своего класса, то евреи рвались из местечек, яростно глотали русскую культуру, охотно отказывались от идиша, легко теряли связи с общиной, упорно избавлялись от акцента — словом, шли на полнейшую культурную ассимиляцию "добровольно и с песнями". Они не понимали (или их это не волновало), что даровых завтраков не бывает — ликвидация гетто оборачивается ликвидацией евреев как нации. Биологическая ассимиляция следует за культурной точно так же, как секс — за походом в ресторан».

Только несколько лет назад родственница из США прислала мне случайно сохранившуюся фотографию, сделанную в 90-х годах XIX века, на которой я впервые смог увидеть лица моих предков. С неё смотрят на меня витебский раввин, мой прадед Мордух Херузе, прабабушка-ребецн Ривка и их дети. Мой дедушка Хайм сидит рядом со своим отцом, моим прадедом.

Очень точно заметил писатель Евгений Водолазкин:

«..мне иногда кажется, что в глазах этих людей (на старых фотографиях) уже отражается достоверное и грустное знание о предстоящем ХХ веке».

Мой прадед — витебский раввин Мордух Херузе с семьёй. 1897 год.

Зато сверстники во дворе и в школе рано дали понять, что еврейство в этой стране не приветствуется, скорее являясь чем-то позорным. Да и некоторые учителя в школе не скрывали своего неприязненного отношения к еврейским ученикам. Когда я стал старше, родители объяснили мне, что для того чтобы получить достойное образование, нужно учиться не просто хорошо, а очень хорошо, поскольку к абитуриентам-евреям предъявляют более высокие требования и делают всё возможное, чтобы «завалить» их на вступительных экзаменах. Повезло в том, что в старших классах учителя были порядочные люди, не ставившие мне препоны для получения серебряной медали, дававшей право на сдачу только одного предмета при поступлении в институт.

В Минском радиотехническом институте, в котором я отучился пять долгих лет, еврейство не приветствовалось практически открыто. В конце учёбы возникли проблемы с распределением: предприятия радиоэлектронной промышленности не хотели брать в свой штат евреев — такие установки получали отделы кадров от властей, проводивших политику государственного антисемитизма.

На комиссии, распределявшей выпускников, после нескольких моих попыток предложить себя разным предприятиям я получал отказы под всевозможными надуманными предлогами. Когда председатель комиссии предложил направить меня на работу на то предприятие, где я проходил преддипломную практику, ответ начальника отдела кадров телевизионного завода был искренне-циничным: — Не могу его принять. Мы ТАКИХ уже набрали достаточно.

Действительно, «ТАКИХ» на Минском радиозаводе было очень много, поскольку это было единственное предприятие в миллионном городе, производившее радиоэлектронный ширпотреб в виде радиоприёмников и телевизоров, что не требовало допуска к секретной документации. На заводе, конечно, был цех, который производил что-то секретное, но евреев туда, разумеется, не брали.

Советское государство, для которого «ракетно-ядерный щит» в 40–60-х годах прошлого века создавался усилиями выдающихся учёных и инженеров, среди которых было немало евреев, предпочитало выражать тотальное недоверие к благонадёжности своих граждан еврейской национальности.

В 1976 году, после демобилизации из армии, в которой я отслужил два года, попытался найти более интересную работу, обошёл несколько предприятий радиоэлектронной промышленности Минска, где нужны были инженеры, но везде получал отказ. Пришлось вернуться в то самое конструкторское бюро, где работал после института до призыва в армию, куда меня по закону были обязаны принять. Когда в 80-е годы в стране началась так называемая горбачёвская «перестройка» и казалось, что тёмные пережитки должны остаться в прошлом, я ещё раз попытался сменить место работы на более перспективное — и вновь мне в открытую было отказано из-за моей национальности.

В результате объявленной властями «гласности» стали известны чёрные страницы недалёкого прошлого советской страны: убийство Михоэлса, расстрел Антифашистского еврейского комитета. 12 августа 1952 года в подвалах Лубянки чекисты устроили «Ночь казнённых поэтов», затем последовали «Дело врачей» и подготовка к депортации в Сибирь всего еврейского населения. В том, что Сталин готовил депортацию евреев, я не сомневаюсь. Стэся, родная сестра моего деда Липы Залмановича Каганова, была замужем за секретарём райкома партии в Гомельской области. Спустя много лет, в годы перестройки, когда страх ослаб, он в кругу родных рассказывал, что по поручению вышестоящих инстанций лично готовил списки евреев своего района на выселение, в которых числилась и его собственная семья.

В это же время мне стали известны факты из жизни моих родителей, о которых они мне раньше никогда не рассказывали.

В конце 40-х годов в СССР началась государственная антисемитская кампания, которая затронула и армию. Особое значение стали придавать пункту «национальность»: евреев не считали заслуживающими доверия. С этого начиналась дискриминация. Поощряемые сверху, всюду по стране разжигались старые предрассудки, которые таились ранее скрытно, хотя никогда не были вырваны с корнем, несмотря даже на смелую кампанию, какую вели против них большевики в 20–30-е годы.

Во время войны еврейский народ в СССР понёс чудовищные потери — нацистами и их местными пособниками были зверски убиты более 3 миллионов советских евреев, то есть 60 процентов еврейского населения страны. Однако этот факт не помешал властям СССР начать после войны яростную антисемитскую кампанию.

После войны евреи-военнослужащие Советской Армии, сражавшиеся до последней капли крови против нацистского врага, стали объектом беспрецедентной травли и преследований. Хотя первые признаки дискриминации евреев-военнослужащих отмечаются ещё с 1943 года. Отправной точкой послевоенной кампании можно, пожалуй, считать тост Сталина на приёме в Кремле в 1945 году, когда «вождь и учитель» приписал все лавры Победы «великому русскому народу».

В послевоенном СССР евреи были фактически объявлены «врагами народа», всякое упоминание об их подвиге в годы войны было под запретом.

«К концу сталинского правления антисемитизм, ненависть к евреям дошли до такой степени, что о евреях — героях войны с нацизмом не то что писать в газетах и прочих СМИ, но и говорить было рискованно. Вот казах, таджик, узбек, татарин — это другое дело, о них писать надо, так как это подтверждает лозунг о дружбе народов в СССР. А о евреях писать было запрещено. Все это происходило у меня на глазах. За описание подвигов воинов еврейской национальности арестовывали. А журналистка Мирра Железнова (Мирьям Айзенштат) в 1950 году была арестована и расстреляна за разглашение якобы "военной тайны". Чиновников из государственного архива, давших ей сведения о количестве евреев — Героев Советского Союза, приговорили к двадцати пяти годам лагерей строгого режима». (Ким Вассерман, из книги «Свои и чужие»).

Разгул антисемитизма, достигший пика в рамках кампании «по борьбе с космополитизмом» в 1947–1953 годах, привёл к массовым репрессиям против десятков тысяч генералов и офицеров-евреев. Подавляющее большинство из них в 1946–1950 годах были сняты со своих постов или понижены в званиях и должностях. Следующим этапом стало их массовое изгнание из армии.

Зачистка Советской Армии от евреев продолжалась до конца 50-х — начала 60-х годов. Были введены дискриминационные ограничения по поступлению в военные академии, продвижению по службе, запреты на службу евреев в пограничных округах, за границей и в центральном аппарате Министерства обороны. Мой отец, служивший шифровальщиком в Германии, лично расшифровал депешу из Москвы, предписывающую немедленно вернуть в пределы страны всех военнослужащих-евреев, находившихся за границей. Так завершился «заграничный период» его жизни. Больше никогда до конца своих дней он не покидал пределов «любимой социалистической родины», которую, несмотря ни на что, боготворил.

Мой отец — офицер Советской армии Лев Липович Каганов.

В 1953 году моего отца, майора-фронтовика-орденоносца, увольняют из армии. Отец никогда не говорил со мной о тех событиях. Но из воспоминаний его брата Ильи следует, что у него не сложились нормальные отношения с начальством на новом месте службы в Минске. Причиной, скорее всего, был быстро прогрессирующий в стране антисемитизм, который мой отец, будучи человеком принципиальным и вспыльчивым по характеру, переносить не мог.

В результате он оказался на обочине жизни в возрасте 32 лет — без профессии, с подорванным войной здоровьем. Обиднее всего было то, что ему не дали дослужить всего три года до выхода в отставку с правом получения военной пенсии. Оказавшись на улице без средств к существованию, не зная, как жить дальше и как содержать семью, он впал в депрессию, пристрастился к спиртному. И если бы не усилия и помощь родных, всё могло бы закончиться весьма плачевно.

Он смог восстановиться на исторический факультет Белорусского университета (куда поступил ещё до войны) и окончить его экстерном — в короткий срок, что тогда разрешалось фронтовикам. Но даже имея на руках университетский диплом, он долго не мог устроиться на работу, поскольку чиновники отделов кадров не хотели направлять на «идеологический фронт» учителя истории с клеймом «космополита». Только благодаря поручительству его товарища-фронтовика отец получил место учителя в вечерней школе, где учились люди, не сумевшие по разным причинам получить среднее образование (а таких, особенно после войны, было очень много).

В своём письме на имя последнего генсека компартии Советского Союза Михаила Горбачёва, написанном отцом в октябре 1988 года, он так описывает этот период:

«Демобилизовавшись в 1953 году, я очень болезненно почувствовал, что значит на деле быть представителем некоренной нации в нашей стране, что такое позорная анкетная "пятая графа" (при поступлении на работу во времена СССР надо было заполнить в отделе кадров анкету, в которой пятым по порядку пунктом — после фамилии, имени, отчества и даты рождения — значилась национальность. Евреев в СССР в шутку называли "инвалидами пятой группы". — Прим. М.К.). Длительное время я не мог получить работу по специальности. И только счастливая случайность помогла мне решить проблему трудоустройства. Я очень хорошо помню долгие месяцы хождения по мукам, унижения на каждом шагу. И всё только потому, что я еврей. Было очень обидно и стыдно».

Но несмотря на все проявления антисемитизма, которые выпало ему пережить, мой отец Лев Липович Каганов, выросший в семье нищих, малообразованных выходцев из еврейских местечек «черты оседлости», ставших некогда ярыми поборниками «власти рабочих и крестьян», продолжил традицию своих родителей. До конца жизни он оставался верным сторонником коммунистической идеологии, наивно полагая, что партия способна изжить этот «пережиток».

Моя мама — Сарра Хаймовна Каганова (Херузе)

Моя мама, Сарра Хаймовна Каганова была рядовым участковым терапевтом в послевоенном разрушенном Минске. 3-я поликлиника, в которой она работала, находилась на улице Московской, а её участок располагался за железнодорожным вокзалом — это были деревянные дома и двухэтажные бараки.

Во время «дела врачей» по всей стране к медикам стали относиться опасливо, особенно к врачам-евреям. На несколько недель опустели поликлиники и аптеки. Граждане перестали верить людям в белых халатах. Столько лет идеологи стремились приучить людей лечиться, следить за здоровьем и гигиеной — и вдруг оказалось, что рядом со словом «врач» стоит слово «убийца». Люди, одурманенные и напуганные советскими газетами «Правда» и «Известия», отказывались от услуг доктора с еврейскими именем и фамилией, а во время посещения больных на дому случалось, что на маму спускали собак.

Все эти неизвестные мне ранее вопиющие факты заставляли всерьёз задуматься о будущем.

Последним и решающим моментом в принятии трудного решения о репатриации стало событие, произошедшее в начале 1990 года. В конце рабочего дня, перед выходными, начальник нашего отдела (треть которого составляли именно «ТАКИЕ» инженеры и техники) сообщил сотрудникам, что, по сведениям из партийных органов, в ближайшие дни в городе возможны еврейские погромы. Сотрудникам-евреям было рекомендовано отправить детей на несколько дней в нееврейские семьи.

Наконец-то на пороге пятого десятка до меня дошло, что в этой стране с её многолетним отвратительным отношением к евреям нет и не может быть места для нормальной и безопасной жизни. Есть только один выход — репатриация. Спасибо Горбачёву за то, что он открыл ворота социалистического концлагеря и позволил миллионам людей выбрать для себя и своих потомков другую, свободную и счастливую жизнь.

В то же время ситуация с поднимающим голову антисемитизмом самого Горбачёва не интересовала. На одной из пресс-конференций, отвечаю на вопрос французской журналистки, он заявил, что проблема антисемитизма его не волнует, его больше беспокоит русофобия… Ещё откровеннее был Валентин Распутин. Этот писатель-юдофоб заявил в печати, что «евреев нельзя выпускать из страны, пока они не ответят за распятие Христа, за убийство царя и за Октябрьскую революцию». Я, как и многие другие, прочитавшие это заявление, ждал хоть какой-то реакции от руководителя страны, но так и не дождался. Видимо, Горбачёв был согласен с Распутиным. Он открыто проводил традиционную для всех генсеков антиеврейскую государственную политику. Не без его ведома во многих СМИ велась бешеная антисемитская пропаганда, не без его ведома в Москве и Ленинграде орудовали банды общества «Память», субсидируемые государством. Иначе как бы они могли существовать, публиковать свои воззвания, шить форму и беспрепятственно выступать где угодно?

И вот, после отказа (за немалые деньги) от советского гражданства, после всех мытарств и унижений, связанных с оформлением многочисленных формальностей для покидающих «социалистический рай», самолёт авиакомпании «Эль-Аль» доставил нас, изгоев советской страны, на нашу новую родину — в еврейское государство Израиль, страну, принимающую евреев со всего мира по праву принадлежности к своему народу.

В Израиле

Быстро пролетели десятилетия, вместившие в себя трудности и невзгоды, изучение иврита и вживание в новую ментальность, радости и успехи. С благодарностью вспоминаю в этот день всех прекрасных людей, уроженцев и старожилов страны, помогавших моей семье на первых порах вжиться в израильскую действительность, найти достойное место в жизни.

Некоторые израильтяне из числа наших бывших соотечественников, уехавших из СССР в 60–70-е годы и считающих себя «подлинными сионистами», присвоили алие 90-х пренебрежительный ярлык «колбасная алия». Я не могу говорить за других людей, принявших трудное решение о репатриации, оставив всё, что было нажито: близких и друзей, могилы предков, определённый общественный статус, — и с сотней долларов в кармане, без знания языка, без уверенности в завтрашнем дне уезжавших навсегда в полную неизвестность.

Конечно, в конце 80-х годов в советской стране появились серьёзные проблемы со снабжением. Но голода не было, и какая-никакая колбаса и другие продукты всегда водились в холодильнике, особенно у евреев, которые, как известно, умели «крутиться». Евреи Белоруссии и Украины, проживавшие в районах, пострадавших от чернобыльской катастрофы, спасали себя и своих детей от смертоносной радиации. Евреи так называемых национальных окраин — Молдавии, Азербайджана, Средней Азии — спасали свои жизни от вспыхнувших там кровавых межнациональных конфликтов.

Вот как описал причину принятия решения о репатриации известный писатель, литературный отец легендарной «тёти Сони», киевлянин Марьян Беленький:

«Однажды, сидя в читальном зале, в журнале "Молодая гвардия" (начало 1991 г.) я увидел репродукцию замечательной картины. Изображена там была обнаженная жирная жадная жабообразная жлобская жуткая жидовка, сидящая на коленях царя с лицом Ельцина и шепчущая ему что-то на ухо. Глаза у царя тупые-тупые. А на заднем плане – русские церкви горят, а царский трон посреди моря крови стоит, а в море в этом отрубленные головы русских витязей плавают… А на берегу моря – жидов видимо-невидимо, ухмыляются, видя беду русскую… С улицы донесся ритмичный шаг кованых сапог, надсадный лай овчарок, звон разбитого стекла, хруст костей, истошные женские крики… Я пошел домой паковать чемоданы. Я до сих пор благодарен гениальному русскому художнику Игорю Бородину за то, что я здесь».

Я уверен, что для абсолютного большинства бывших советских граждан, репатриировавшихся в Израиль в период 1986–1992 годов, причины были далеки от «колбасных». Поэтому пусть этот ярлык останется на совести тех узколобых людей, которые его придумали.

Не всё у меня в новой жизни сразу складывалось гладко, но ни разу, ни в одну трудную минуту, которые пришлось пережить за эти годы, я не пожалел о непростом выборе, сделанном в далёком 1990 году.

Справедливо замечено, что с приближением конца жизни счётчик прожитых лет вращается всё быстрее и быстрее. Пролетел ещё один год со дня начала моей новой жизни, когда я, новый репатриант, ступил на Землю Израиля, но этот день навсегда останется в памяти как поворотный момент в судьбе. Каждый год этот день отмечается в моей семье как праздник избавления от прозябания за железным занавесом, в государстве, которое на протяжении веков относилось к евреям как к гражданам второго или даже третьего сорта.

Как и большинство новых репатриантов, я начал жизнь с нуля в незнакомой действительности, с непривычным укладом и не самым простым климатом. Мне было известно, что Израиль живёт во вражеском окружении и ведёт постоянную борьбу за существование. Но только прожив здесь и перенеся через несколько месяцев после прибытия все «прелести» отголосков войны в Персидском заливе, я прочувствовал, насколько это серьёзная проблема, которая не решилась до сегодняшнего дня и вряд ли разрешится в обозримом будущем.

За эти прошедшие годы Израиль основательно преобразился, став в один ряд с развитыми странами Запада во многих сферах. И в этом колоссальном прогрессе есть огромная заслуга алии 90-х.

Мы любим свою страну — несмотря на непрекращающиеся войны с соседями, желающими уничтожить нас, несмотря на дороговизну жизни и климат, который с каждым годом становится всё более жарким, несмотря на хамсины и пыльные бури. Мы любим эту маленькую страну, потому что эйн лану эрец ахерет — нет у нас другой страны.