Про «Юру»... 

В конце девяностых я работал в одном маленьком израильском стартапе. Тогда любое помещение с тремя компьютерами, паяльной станцией и кондиционером уже называлось «хай-тек». Мы собирали какие-то сложные SMT-станки для пайки электронных плат лазером. Всё было очень серьёзно: чертежи, допуски, микроны, калибровки, precision, reliability, инженерные совещания, клиенты из Европы, Америки и Израиля. Но производилось всё это будущее человечества в абсолютно ближневосточном бардаке.

Наша фирма была дочерней другого завода, где нам точили и фрезеровали детали. И я постоянно туда ездил — проверять чертежи, обсуждать ошибки и выяснять, почему отверстие сегодня внезапно стало на миллиметр правее, чем вчера. И вот там работал Юра.

Юра был конвенциональный токарь-фрезеровщик старой школы. Не CNC. Не компьютеры. Руками. Из тех людей, которые по звуку шпинделя могли определить биение, а по запаху эмульсии — что начальство продешевило с маслом и получилась ослиная моча вместо эмульсии.

Юра пил. Причём не как обычные люди после работы. Нет. Юра пил технологически. Каждое утро он приходил с пластиковой бутылкой из-под минералки. Обычная такая бутылка «воды». Все вокруг делали вид, что это вода. И только по запаху в радиусе трёх метров можно было понять, что внутри находится не «Эйн-Геди», а хорошая советская токарная мотивация.

Пил он культурно. Маленькими глотками. На протяжении всего рабочего дня. То есть к обеду Юра не напивался. Он просто выходил на стабильную рабочую концентрацию алкоголя в крови.

У него стоял древний британский фрезерный станок. Огромная чугунная махина времён, когда Британия ещё считала, что управляет половиной мира. Станок был настолько старый, что казалось, на нём англичане ещё точили детали для броневиков перед уходом из Палестины.

Внутри массивной чугунной станины была маленькая дверца. По документации — технологический отсек. По факту — бар. Туда Юра прятал свою «минералку», если ожидался обход начальства. И самое гениальное было то, что внутри этой огромной чугунной станины всегда было прохладно. То есть бутылка не нагревалась даже летом. Фактически британская промышленность времён мандата работала у Юры как встроенный винный погребок. Причём всё было продумано идеально: не видно, не болтается, не падает, бутылка прохладная, и главное — ни один начальник за всю историю человечества туда не заглядывал.

Юра работал виртуозно. Пьяный, слегка пьяный, очень пьяный — качество деталей почему-то вообще не менялось. Иногда мне казалось, что у него допуск по алкоголю был шире, чем у наших деталей.

Разговаривать и даже появляться у него на глазах было опасно. Если ты случайно заходил в цех — всё. Юра моментально ловил тебя: 

— Иды суда… Сейчас расскажу… 

После этого можно было смело вычёркивать из жизни сорок минут. Он рассказывал про всё: про Союз, про баб, про станки, про машины, про то, что современные инженеры — идиоты и почему Toyota уже не та.

Машины он, кстати, бил регулярно. Тогда ещё не было нормального лизинга, и завод продавал старые служебные машины работникам. Юра их покупал. Через пару месяцев машина исчезала. Потом Юра приезжал на другой: — Да там фигня… Тормоза были плохие… Какой дебил этот столб поставил… И цикл повторялся.

Но потом руководство решило модернизировать производство. Старый британский станок Юры забрали. То ли продали, то ли сдали на металлолом, то ли отправили в музей колониальной промышленности. А Юре поставили новый станок. Красивый. Современный. Точный. Блестящий. Без места для бутылки.

И тут внезапно выяснилось, что новый станок «неточный», «вибрирует», «уводит размер», «плохо держит геометрию», в общем, «дрек мит пеппер», как его Юра называл на идише с местечковым белорусским акцентом, да и вообще «работать невозможно». Начальство бегало с индикаторами, сервисники проверяли направляющие, уровни, биение шпинделя… А проблема была ровно одна: в новом станке негде было прятать водку.

Но настоящий спектакль произошёл на одном инженерном совещании. Сидело всё руководство: манкаль (русскоязычный ватик 70-х годов), главные инженеры, технологи. Лица серьёзные. Обсуждали какие-то проблемы с SMT-машиной так, будто мы минимум спутник NASA запускали. Посреди стола стоял огромный conference phone со спикером — вершина технологий тех лет.

И тут звонит Юра. Секретарша, не понимая масштабов надвигающейся катастрофы, переключает звонок прямо в комнату заседаний. А Юра думает, что разговаривает с одним инженером. И на весь зал раздаётся его голос. Тяжёлый русский акцент плюс хорошая промышленная концентрация водки: 

— Сматры… Тут праблема… На чертиже было М6… Я уже сделал всю партию М6… но я помню, что в прошлой партии было М5.

Кто-то осторожно отвечает: 

— Юра… там ошибка… Надо было М5… Это другая ревизия, кто-то тебе послал не то. 

И тут в комнате сразу становится тихо. Потому что все понимают масштаб бедствия. С М5 на М6 ещё можно переделать. А вот обратно — это уже инженерная хирургия с матами, сверлом и хеликойлами.

Юра тяжело дышит в трубку. Потом спрашивает: 

— Кто это мине послал и кто разрешил?.. 

И кто-то, не подумав, говорит: 

— Манкаль утвердил новую ревизию, но надо было делать по старой. 

В комнате сидит этот самый манкаль во главе стола. 

— Юра... ты слышишь меня? — кричит главный инженер в conference phone. — Надо всё переделать...

И тут Юра выдаёт фразу, которая потом несколько лет жила у нас в коллективе:

— А-а-а… Аз тагид лё… Аз тагид лё, ше-йелех нахуй, блядь…

Тишина была такая, что слышно было кондиционер. Я помню лицо манкаля. Он медленно снял очки и посмотрел куда-то в стол. Его взгляд сверлил столешницу так, что я подумал — выжжет на ней что-то. Видимо, впервые в жизни он понял, на чём на самом деле держится весь израильский хай-тек. Не на инвестициях. Не на технологиях. Не на инновациях. А на пьяном русском фрезеровщике и британском станке времён мандата, внутри которого лежит прохладная пластиковая бутылка «воды».

После этого случая фраза Юры превратилась у нас в полноценный производственный мем. Причём жила она в коллективе ещё несколько лет, пока я там работал. И неважно было, кто ты: русский, марокканец, сабра или человек, который вообще не понимал ни слова по-русски. Если кто-то внезапно менял чертёж: «Аз тагид ло... ше-йелех нахуй, блядь...» Если клиент в последний момент менял требования: «Ше-йелех нахуй...» Если технолог приносил новую версию детали, которая полностью противоречила предыдущей: «Ше-йелех нахуй...»

Причём со временем фраза вообще потеряла смысл и превратилась просто в универсальную реакцию на любой производственный абсурд. Иногда её говорили вообще без связи с ситуацией. Кто-то заходил в цех злой, кто-то ломал сверло, кто-то путал детали — и сразу из угла: 

— Ше-йелех нахуй, блядь… 

И самое смешное было то, что половина людей уже даже не понимала точного перевода. Но интонацию понимали абсолютно все.