Праздники закончились, и наступили те самые легендарные будни большой алии девяностого года, когда каждый день приносил открытия. 

Первым делом, конечно, ульпан. Нас записали в ульпан Алеф, который бурлил, как кипящий котел. Там сидели бывшие доктора наук, инженеры, музыканты из всех уголков Союза и дружно ломали язык о букву «хет». 

Мама, со своим колоссальным врачебным стажем, тоже села за парту. Её медицинская латынь и природное знание идиша временами вступали в конфликт со сленгом нашей молодой учительницы-сабры, но мама не сдавалась. Помню, как учительница пыталась объяснить нам значение какого-то простого бытового слова, долго махала руками, а мама тихонько шепнула мне: 

– Толя, она думает, что мы приехали из глухой тайги, но ничего, мы и это выучим.

Деньги из «корзины» таяли с бешеной скоростью, и надо было срочно искать работу. По специальности — без языка и подтверждения дипломов — в первые месяцы никто, конечно, не ждал. Мой киевский диплом и статус преподавателя остались в другой жизни, а здесь я стал просто крепким парнем, готовым к труду. 

Моей первой израильской работой стала разгрузка каких-то бесконечных коробок на жуткой жаре, от которой плавился асфальт. Руки в кровь, спина не разгибается, но в кармане звенят первые честно заработанные шекели. Помню, как после смены мы с таким же бедолагой-оле сели на бордюр, купили по бутылке ледяного пива «Маккаби» (тогда оно казалось напитком богов) и были абсолютно счастливы.

Мама тем временем обживала наш пустой замок в Ришоне. Наш харьковский велотренажер, который мы с таким трудом перли через границы, занял почетное место в углу и мгновенно превратился в самую дорогую в мире вешалку для сушки белья. Пользоваться им по назначению в этой парной бане никому и в голову не приходило. 

Но зато квартира постепенно наполнялась какими-то вещами: кто-то из «ватиков» отдал нам старый холодильник, который выл как раненый зверь, но морозил, кто-то притащил колченогий стол.

А потом начались наши первые самостоятельные походы на шук. Это был отдельный шок. Кричащие на все голоса продавцы, горы невиданной зелени, безумные запахи специй. Я, со своим тремя словами на иврите, пытался купить мясо, а продавец так яростно жестикулировал и кричал, что мне показалось — сейчас начнется драка. Оказалось, он просто с истинно восточным гостеприимством желал мне хорошей недели и совал в пакет лишний кусок.

Мы учились жить заново, радовались каждой мелочи и еще совершенно не подозревали, что не пройдет и года, как грянет война в Персидском заливе, и мы будем сидеть в загерметизированной скотчем комнате, примеряя противогазы и слушая по радио указания Нахмана Шая. 

Но это было потом. 

А пока мама по вечерам выходила на балкон, смотрела на южные звезды и говорила: 

– Знаешь, Толечка, а воздух здесь все-таки удивительный.