Об отъезде в Израиль вокруг нас говорили все. Мы не особенно задумывались на эту тему. Не могу припомнить, как и когда в точности пришло решение. Подхватило на гребне волны, и понесло. Родственники Габи к тому времени уже оформили документы. Уезжали все: родные и двоюродные, дяди и тети с семьями... Кто-то из них подсуетился о приглашении и для нас. Я долго пыталась «договориться» со старшей золовкой, в какой степени родства находится Габи с приславшим нам приглашение парнем. Ничего не получалось, не сходились «концы»: по фамилии и имени пригласивший был явный ашкеназ, а «они» при приеме документов все еще требовали пусть и не подтвержденного документально, но «объяснения родства»...

После долгих совместных измышлений я заявила, что сочиню ему родство с собой. Это тоже было рискованно — при минимальном с нашей стороны количестве родни любая выдумка прозрачно просматривалась... Что уж я там придумала и пробормотала в первое свое посещение ОВиРа — оказалось неважным, «они» выпускали уже всех. Даме, принимавшей у меня приглашение, было безразлично, троюродным или четвероюродным внучатым племянником моей матери является Паша Штейн из Тель-Авива двадцати одного года, пригласивший меня и мою семью на постоянное жительство в государство Израиль...

Мы собирали документы. «Имейте в виду, — предупреждали нас, — „они“ придираются к каждой букве! Отсутствует мягкий знак в фамилии отца, имеющийся в вашей — все, вы уже не уедете!..»

В метриках моего мужа имя матери было записано иначе, чем в метриках его сестер — светлая память моей покойной свекрови!!! «То, что нельзя сделать за деньги — можно сделать за деньги побольше!» — в ЗАГСе нам выдали два свидетельства о смерти: одно с именем матери Габи, а второе — с именем матери сестер...

«Будьте предельно внимательны, — увещевала меня незнакомка в приемной нотариуса (у него мы должны были заверить копии всех наших документов), — я уже в четвертый раз переоформляю... Каждый раз что-то не так, меня заворачивают обратно, и я снова стою в двухдневной, а то и трехдневной очереди, чтобы попасть на прием к инспектору ОВиРа...»

«У меня все пройдет с первого раза!» — заявила я мужу. Дотошность и занудство, доведенные до крайности, составляют значительную часть качеств моего характера. Будучи уже прекрасно осведомлен об этом, Габи все-таки поставил на ОВиР. И выиграл!

Собрав все документы, перепроверив каждую буковку и закорючку, выстояв в очередях с перекличками положенное количество дней и часов, мы пробились сквозь тесную толпу у открытой на одну створку двери и попали в приемную комнату ОВиРа.

Я сидела напротив дамы с блекло-голубыми глазами, равнодушно рассматривавшей принесенные нами бумаги, и, напрягая последние силы воли, делала вид абсолютно спокойный и равнодушный. Я делала вид, а она — была! Равнодушна и спокойна абсолютно! Я прекрасно понимала: ее спокойствие и равнодушие — не напускные! Оттого мне становилось все холоднее под ее стальным, проникающим в мои печенки взглядом...

Габи расположился чуть в стороне от нас, не участвуя в этой битве спокойствия и равнодушия, с любопытством ожидая, чья возьмет... Кажется, он, как и я, тоже только играл в спокойствие и равнодушие. Ему это не было особенно трудно — это его основная маска «по жизни», но, в отличие от безумно нервничавшей меня, его разбирал смех: ему было тяжело удержаться и не расхохотаться прямо в кабинете, так он признался мне позже... Зато уж и посмеялся он вволю — надо мной!

Она победила! Просмотрев все мои документы раз пять, сравнив их между собой не меньшее количество раз, несколько раз поглядев мне прямо в глаза (как пожалела я, что не прихватила с собой кофточку — лед этих глаз пронизывал меня с головы до пят, не спасало майское ташкентское тепло!), она заявила: «Хорошо, все в порядке, складывайте ваши документы в конверт...». Я достала заветный конверт («...ни в коем случае не демонстрируй конверт сразу!» — предупреждали меня...). «Вам нужно два конверта, — добавила она, — один для документов супруга, а другой — для ваших с детьми».

!!!!!!

У меня (!) — не оказалось с собой второго конверта!!!

— У вас, случайно, не найдется для меня лишний пустой конверт, пожалуйста?! — робко попросила я... (Габи незаметно для наружного наблюдения раздувался от угрожавшего разорвать его изнутри смеха).

— У нас здесь не бывает пустых конвертов. — Я была побеждена, раздавлена и заморожена! Выражение зеркального отражения ее ледяного равнодушия на моем лице сменилось жалким просительным, с прихлюпыванием... И она — сжалилась!

— У вас есть еще полчаса до нашего обеда, — благосклонно объявила она нам с Габи (после обеда у них уже не бывало приема), — сбегайте, купите конверт и возвращайтесь ко мне...

— Но у меня нет очереди, меня не пустят...

— Я приму вас без очереди, так и скажете у дверей (да-а-а уж... можно подумать — этот «пароль» помог бы мне пробраться к ней заново среди тех, кто толкался тогда «у дверей»!..)…

Ощущая поражение всеми частями своего обмякшего организма, я осталась снаружи, на крыльце, вплотную прижавшись к открытой створке входной двери и ни на шаг не отступая от нее в сдавившей меня толпе, ожидать Габи, а он помчался покупать конверты... Минут через пятнадцать, «весь в мыле», обежав две улицы, наткнувшись на четыре закрытых киоска, не найдя искомое в открытом пятом, в шестом он добыл заветную пачку... Пробиться ко мне ему не удалось, добросердечные длинные руки передали мне конверты через головы толпы, и я нырнула в узкий проход, не обращая внимания на крики: «...очередь!.. только по очереди!.. у вас нет очереди, женщина!..».

В маленькой прихожей перед заветной приемной нас было очень много, мы стояли тесно, но спокойно — перерыв на нас уже не распространялся, всех, кто попал сюда — примут сегодня, до перерыва! «Яблоку упасть было негде», но для молодого милиционера, прошедшего в образовавшемся для него коридорчике из людских тел с намерением закрыть створку входной двери — обед! — место нашлось! Последовавшая затем моя сдача на милость победительницы прошла непримечательно. Я, улыбаясь просительно-жалко, протянула ей два конверта и направилась к выходу... Не посмела обернуться, не убедилась в правильности своей абсолютной уверенности: документы были сложены в один конверт, а второй — орудие победы — выброшен в корзину за ненужностью...

К тому времени я наполовину уменьшила свои рабочие часы в проектном институте, вторую часть дня «дорабатывая» возле ОВиРа. После обеда на его стене вывешивались списки счастливчиков, получивших разрешение на выезд. Плотная толпа окружала список, и кто-нибудь зачитывал его вслух. Постепенно, со вздохами облегчения, один за другим отваливались от толпы стоящие у самой стены, вплотную к листку. Задние получали возможность продвинуться к нему поближе, воочию убедиться: да, именно эта фамилия, ничего не перепутано, это именно мы. Листок висел на стене сутки, до следующего полудня... Во дворе, под стенами ОВиРа, рассказывались и выслушивались леденящие душу истории о мытарствах пропустивших себя в списке разрешений, не оформивших вовремя выездную и въездную визы и оставшихся без гражданства, «в воздухе»...

Мы получили разрешение на выезд довольно быстро... Сразу же после этого, летом 1990 года, нужно было лететь в Москву, в израильское консульство при голландском посольстве, получать разрешение на въезд. Габи продолжал работать. Незаменимый специалист в народном хозяйстве Узбекистана, даже после того как вынужден был официально уволиться для окончательного оформления документов, он все еще работал в своей фирме бесплатно... Поэтому в Москву должна была ехать я.