Нашим друзьям А. и А. Шафран посвящается.

Vera Rechter

Ты помнишь, как всё начиналось? Конечно, помнишь... Сомнения, страх, неразбериха последних дней, уплывающие лица близких и друзей, бессонная ночь в тамбуре поезда, пересадка в Польше на самолёт — всего-то две строчки на бумаге, а для нас — тысячи бесконечных минут.

При посадке в аэропорту нас настойчиво попросили всё сдать в багаж, оставить при себе только самое необходимое. О чём мы думали в тот момент, я не помню, но в южную ночь мы сошли, держа на руках щенка пуделя, огромный китайский термос и видик... На большее рук не хватило. Дети, пяти и девяти лет, держались за руки бабушки.

Чемоданов в багажном отделении не было. «Получите завтра», — заверили нас и выпустили в новую жизнь.

Дней пять мы жили в маленькой квартирке у приютивших нас родных, которые прожили в Израиле уже почти год. Тогда нам казалось, что это — эпоха... Они же и помогли снять квартиру, как было сказано в объявлении, «с мебелью» — на единственной табуретке стоял телефон, хозяева разобрали даже встроенные шкафы. На наш ежедневный звонок в аэропорт насчёт чемоданов мы получали неизменный, но вежливый ответ: «Завтра, наверное...»

Когда мы покидали Минск, там ещё лежали тяжёлые серые сугробы, в Израиле нас встретил мартовский хамсин — жара и духота. Пуховики мы сняли сразу же (до сих пор они лежат в полиэтиленовых мешках, в подкроватном ящике, зачем — не знаю), а вот ни лёгкой одежды, ни летней обуви у нас не было, и вообще ничего не было...

Что значит «ничего» — понять трудно, попытаюсь объяснить: не было вилок-тарелок-кастрюль, не было одеял-простыней, стульев-кроватей и прочего необходимого барахла, которым обычно под завязку забит каждый жилой дом. Даже поганой метлы, чтобы подмести этот дом, и той не было. А самое главное — не было языка (сто слов, выученных до отъезда, мало помогали) и не было никакого понимания реальности...

И тут случилось чудо.

Открыв дверь на первый звонок, мы получили в дар лоток яиц, через пять минут нам вручили плед в упаковке, потом коробки с новой детской обувью и квитанцией на обмен (вдруг размер не тот или цвет не понравится), потом... мы просто не запирали дверь... Оказывается, кто-то из соседей, узнав о нашем появлении, поднял всю улицу на ноги.

Вечером, когда мы уже уложили детей спать, опять позвонили. На пороге стоял мужчина лет сорока, в шортах и сандалиях, державший в руках яблочный пирог. Используя все доступные ему языки — иврит, идиш, английский, венгерский, вставляя невпопад русские слова «бабушка», «комсомол», «хорошо», помогая себе жестами, он как мог объяснял нам причину своего позднего вторжения. Оказывается, он пришёл с работы (жена была в отъезде), а дочки, узнав, что за стеной появились новые жильцы, испекли пирог, но постеснялись его отнести...

Как мы всё это поняли — для меня до сих пор загадка. А может, в тот момент мы ничего не поняли, а просто, обжигаясь горячим чаем и слезами, слопали ту шарлотку и начали отсчёт новой жизни.

И потянулись будни, наполненные повседневными заботами, борьбой с ивритом, поисками себя в этой незнакомой действительности. Мягко сказать, непростое время — пропитанное нашим потом, с привкусом горечи ошибок и разочарований и очень, очень медленного движения вперёд. И люди нам встречались по пути разные, некоторых даже вспоминать не хочется, но я точно знаю: нам никогда не забыть, как всё начиналось.